48(16) Денис Соболев

Из цикла «Портреты»

                     Рябина

Заиндевевшие поля земли и неба

Коснулись темноты, коснулись глухоты.

Мы шли вдоль луга, посветлевшего от снега,

И зачарованно на снег смотрела ты.

Узкая речушка ледяным межзвездьем

Вилась между холмов, пологих и нагих.

А церковь на излучине, прямой и вечной

Тенью, протягивала свет к окраинам души.

Дул слабый зябкий ветер, замерзали уши,

Вечер горел огнем дальних домов и звезд.

Ты шла безмолвно и бесслезно, не касаясь

Суши, в вечернем свете на краю земных шагов.

Потом сказала, «Что-то я замерзла. Задолбало

Топать. Пора похавать и потрахаться, и спать».

Кипарис

Подожди меня в кафе, внизу, я сейчас спущусь,

Ты пришла чуть раньше, чем сказала, что ты.

Должен был подумать, что так будет, и ждать,

Ты идешь впереди времени, но оно недвижно.

Светятся ли твои глаза или сквозь них душа?

Улыбка полна смеха, а тело движений. Руки

Держат чашку, отброшены, касаются ладоней,

Записывают. Мне не уследить за их листвой.

Искрами полноты мира пересыпан твой шепот.

Невозможно не радоваться тебе. Но я помню

И то, какой ты бываешь перед собой, наедине

С холодом мира, где искры пусты. Как наполнив

Ладонь таблетками от абсурда, сказала, «хватит».

И сейчас, смеясь, ты думаешь: завтра или потом?

Тис

«Давай выпьем», сказала ты тогда равнодушно.

«Давай», согласился я. «Ты только не подумай»,

Продолжила, «Обычно я не пью, даже не курю».

За окном черные ботинки и туфли под дождем.

Ты рассказывала об отце с холодными глазами,

Матери-истеричке между кухней и телефоном,

О молодых людях, живших планами на успех.

«Расскажи о себе», добавила ты, «Пожалуйста».

Утром твои белые волосы на белой подушке.

Ответила взглядом озабоченным, недоуменным.

«О чем мы вчера говорили?». «Да так, толком

Не помню», сказал я. Ты кивнула, «Хорошо.

Не выношу разговоров по душам. У каждого

Свое одиночество, и незачем их смешивать».

Лебеда

За окном льется холодный дождь, дрожат кусты.

Опустив голову в ладони, ты думаешь о том

Теплом, уютном, полном, что на краю горизонта,

О сытном, о недоставшемся. О том, что у других.

Там поют золотые цветы, наполненные солнцем,

Там время ярко, а земля плодоносит черешней.

Мне жалко тебя, мне всегда тебя было жалко.

Ты плачешь над каплями своей разбитой души.

Но знакома ли жалость тебе? Скажи, каков ее вкус?

Чье сердце ты согрела, делясь душой или раздавая

Благодарность, открывая руки? Ты не услышишь,

Если тебя спросить. Или ответишь: «Кара? Месть?»

Справедливости мало. И, нет, конечно, это не месть.

Но оглянись. Ты живешь в том мире, который твой.

Жасмин

Да, дорогая, ты смотришь на себя, как на товар.

Многие настоящие мужчины тебя этому научили,

Многие заботливые подруги научили тому же.

Так зачем же увиливать: ты видишь в себе товар.

Здравствуй, витрина, здравствуй. Разве можно

Не радоваться тебе? Твои чудесные волосы

Легко положить на ладонь; твои губы полны

Поцелуями, глаза – словами, а тело – влеченьем.

Твои руки прекрасны до самых краев ногтей,

Бедра немного покачиваются, но не слишком.

А твои ноги? Совсем, как у настоящей куклы,

Их хочется целовать. Милая, ты почти совершенна.

Что-что, личность? Ведь тебе не стыдно за меня?

А мне за тебя? Отлично! Проведем отличные дни.

Плющ

Ненасытное тело, вьющееся, час за часом

Ищущее соприкосновений, движений, ласк;

День за днем. Груди, боящиеся потеряться;

Бедра, боящиеся остаться одни. Лицемеришь?

Засыпаешь. Ты не показываешь себя, тебе

Не до этого. Не играешь в словесные игры,

Зачем они тебе? Сегодня мы уже общались,

Да и говорить проще так, без лицемерия.

Постель за постелью, но что тебе до того.

Ты лжешь, но не обманываешь; разве

Правду ты ищешь в чужих телах, а они

В тебе? Сегодня утром был кто-то другой.

От твоих сестер видел хорошее и плохое.

От высокоморальных — плохое. Рядом?

  

Клен

«Наверное, нам не стоит друг друга обманывать»,

Ты сказала, прижавшись щекой, «Разве так плохо,

Что наши интересы сошлись, и разве так стыдно,

Разложить их на подушке, как карты мира». «Быть –

Значит хотеть, хотеть – значит действовать». «Нет

Интереса, нет будущего». Или я придумал эти слова

За тебя? Тебя так учили, раскладывая перед глазами

Карты будущего: козыри, девятки, меченые рубашки.

«Как я могу тебя любить?», спрашивал я себя тогда,

Выученную к расчету, взвешивающую и скрытную.

Ведь так отчетливо помнил огни души, высокие слова,

Захватывающие и страшные. «Как же я любил тебя?»

Но рты красивых слов смылись в провалы прошлого;

А ты все еще звонишь и спрашиваешь, «Ну как, блин?»

Ольха

Поступь быстрая, неустойчивая, незнающая

Рыжие волосы разбросаны, широких скул поверх,

Дыхание сильное, глубокая грудь в полноту

Воздуха, слов потоком живым, переполненным.

Страсть с перепадами в застенчивость, депрессия

Счастья. Ты живешь в мире, где птицы поют хорами,

Где дома говорят, небеса полны травою, а люди

Полны абсурдом. Глядя на них, ты веришь в лучшее,

Видя худшее. В нищете ты смеешься. Среди кипарисов

Плачешь. Пьяная среди трезвых, не понимающая в людях,

Мечтающая в мире желаний и планов, ты живая среди

Мертвых. Твое тело – жертва в одиночестве и в радости.

Протяни мне руку, не спрашивая, венами вверх,

Я хотел бы помнить тебя такой, какой ты сама забудешь.

  

Лавр

Я спросил тебя, где здесь вход на вокзал и

Кассы. Ты хотела пойти со мной показать их,

Чтобы я не потерялся один на чужом вокзале.

Мне стало неловко; разумеется, я отказался.

Тонкий профиль гречанки, о твои глаза, светлый

И чуть надменный взгляд. Небольшой чемодан,

Я предложил его донести. Но ты отказалась.

«Поезд на Салоники отбывает через две минуты».

«Я еду в Салоники», сказала ты, «Здесь я учусь».

«У вас там семья?» Ты кивнула. «Когда-то там

Жила очень большая семья, а потом стала совсем

Маленькая. Вы, европейцы, знаете, как это бывает».

«Мне тоже в Салоники», закричал я закрытой кассе,

«Мой поезд уходит в Салоники». Тогда и ежедневно.

Береза

Светлый неба разлет, эркеры, фонари.

Праздничный невский лед, солнце и свет земли;

Горестный невский лед, серый туман и пурга.

Краем ты не пройдешь, обочина не дорога.

Встретимся у метро. А где? Внизу, наверху?

Ты натянула на уши шапку, намотала шарф,

Засунула руки в карманы пальто. Холодно,

Скользит поземка, вдоль улиц, где все и никто.

А у Владимирской церкви не повернуть назад,

В городе, где недели и годы проходят как день,

Но каждый подлунный день — это рай и ад.

Станций теперь стало две, мы ждем не у той.

Две не отбрасывают тени, двое не встретятся на

Одной. Но я вижу тебя сквозь поземку времени.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *