Нателла Болтянская

 

Мамины настурции

 

1.

Каблучки фрейлейн Матильды звонко цокали металлическими подковками, оповещая о ее приходе заранее. Секретарь Эрнста Лейтца вошла в кабинет Макса, формально стукнув костяшками пальцев о косяк открытой двери.

–  Герр Лейтц хочет вас видеть.

– Секунду, я соберу чертежи последней модели. Правда, это еще только черновики…

–  Не нужно. Он ждет вас прямо сейчас.

Матильда отобрала бумаги, которые Макс поспешно сгреб со стола, и подтолкнула его к выходу. Макс удивленно повернулся к ней. Раньше она никогда не допускала подобных вольностей. Впрочем, ее лицо с идеально накрашенными губами было безмятежным.

Макс обожал своего шефа настолько, что Митци его дразнила: «Этот человек всегда будет на первом месте в твоем сердце. И, пожалуй, мне повезло быть второй, сразу за ним».

Герр Лейтц попросил Матильду принести кофе.

– Мне без сахара, Максу его любимую детскую бурду.

Он помнил, что Макс любит именно такой: сладкий и почти белый от молока. А вот его собственное «без сахара» было неважным признаком: герр Лейтц предпочитал кофе с кусочком сахара. Но не разрешал себе этого баловства, будучи в скверном настроении. Хотя какое могло быть другое настроение у приличного человека в Германии тридцать третьего года?

Лейтц говорил раздраженно, словно  ругал Макса. И тот прекрасно понимал, что это ерунда. Он недоволен не Максом. Он в бешенстве от того, что творится вокруг.

В начале апреля был первый бойкот – еврейские магазины блокировали, по улицам маршировали бравые молодцы с плакатами «Немцы! Защитите нацию! Не покупайте у евреев!». Кажется, в Киле до смерти избили владельца кондитерской, пытавшегося прогнать подвыпившую шпану от своего магазина.

Позже из университета уволили группу преподавателей-евреев. Потом настала очередь врачей. Затем вышел закон о чиновниках неарийского происхождения, которых отправили на пенсию, что на фоне предшествовавших событий казалось прямо-таки либеральной акцией.

В Вецларе пока было почти тихо, но это ненадолго.

Отец Макса еще в прошлом году говорил о переезде в Вену, он даже переписывался с одним из своих коллег и вроде бы нашел профессорскую ставку в Аграрном Университете Вены. Якоб Леви был чрезвычайно умным человеком. Наука – наукой, но она далеко не всегда приносит деньги. До войны семья Макса владела несколькими домами и винодельней. В самые тяжелые времена, когда деньги стремительно обесценивались, Якоб Леви вложился в акции «Leitz AG» и не прогадал.

Компания семьи Лейтц еще с прошлого века была не только главным предприятием города, но и всемирно известной торговой маркой. Макс пришел туда работать, закончив факультет точных наук Мюнхенского Университета. И дело было не только в том, что Леви-старший являлся акционером концерна. Макс, единственный из всей группы, нашел самое остроумное решение тестовой задачи, которую им предложил лично Большой Эрни, владелец корпорации.

Тема отъезда вяло обсуждалась вечерами. У Макса окончательной позиции не было: с одной стороны, он чувствовал надвигающуюся опасность, с другой – ему нравилось работать с Большим Эрни, он ощущал себя частью мозга компании. Шеф не скупился на похвалы, да и зарабатывал Макс очень достойно.

Митци как хорошая жена готова была к любому решению мужа. Она выросла в двуязычной немецко-английской семье. Уж она-то без дела не останется – отличная машинистка-стенографистка с опытом работы и по-немецки, и по-английски.

Мать была однозначно против, она забирала свою чашку чая и уходила за столик возле окна, к настурциям. Фрау Леви всегда говорила, что это единственные члены семьи, которые никогда ее не огорчали. Да-да, она воспринимала их, как живые существа, разговаривала с ними, жаловалась на проступки домашних. Они в ответ цвели таким пышным цветом, что, по общему мнению соседей, были главным украшением улицы.

Отец неоднократно возвращался к этому разговору, каждый раз всё с большей паникой в голосе. В начале июля он неожиданно умер во сне. И после его смерти, по молчаливому запрету матери, тема больше не поднималась. Но Макс находил всё больше резонов поступить так, как предлагал отец. А Митци была уже на третьем месяце беременности.

Лейтц сел не за письменный стол, а в угол у чайного столика, смотрел в окно и крутил в пальцах остро заточенный карандаш. Макс однажды, в самом начале своей работы в концерне, жестоко опозорился. Лейтц неожиданно нагрянул к нему в кабинет, что-то спросить. Увидел разбросанные по столу карандаши, достал из кармана красивый инкрустированный перочинный ножик и, ни слова не говоря, заточил их все до остроты швейной иголки. Максу стало ужасно стыдно, и с тех пор ни один карандаш на его столе не мог бы вызвать неудовольствия герра Лейтца.

К стеклу снаружи прилип мокрый красный кленовый лист, словно растопыренная окровавленная пятерня. Сентябрь в этом году был холодный и дождливый. Молчание затягивалось. Наконец герр Лейтц оторвал взгляд от пятерни в окне и заговорил:

– Дела неважные, Макс. За неделю до своей смерти ко мне приходил твой отец. Его крайне тревожило то, что происходит вокруг. Во-первых, он хотел продать мне свои акции, поскольку с высокой вероятностью прогнозировал, что у него их могут конфисковать, поскольку он – еврей. А у меня из-за этого же могут появиться нежелательные акционеры, те самые, что конфискуют эти акции у твоего отца. Я успокаивал и отговаривал его, но прошло всего пару месяцев, а его слова всё больше похожи на правду. Второе, о чем он меня просил – помочь тебе и твоей семье уехать. Я спросил его напрямую: если всё так плохо, возможно, вы уедете вместе с ними, обеими фрау Леви? Ты талантливый инженер, я счастлив, что ты мой сотрудник, и я найду тебе поле деятельности в любом из филиалов концерна. Его инвестиции, как бы их ни оформили, позволят вам вести вполне достойную жизнь в любой точке мира. А здесь всё больше пахнет дерьмом. Герр Леви сказал, что с тобой разговаривать нужно мне, особенно, если есть возможность сохранить сотрудничество с концерном. Что касается его самого, он-то был бы не против, но старшая фрау Леви скорее согласится погибнуть, чем расстанется со своим домом и своими настурциями. Я не предполагал, что продолжать этот разговор мне придется уже без него. Концерн, если ты не возражаешь, отправляет тебя в долгосрочную командировку в Нью-Йорк. Вместе с семьей. Ты сможешь поговорить с фрау Леви, или твой отец не преувеличивал степень ее упрямства?

Макс задумался.

Бахыт Кенжеев

 

Стихи  разных  лет

                       ***

Всяк, кто близко со мной знаком,

за глаза давно говорит,

что недобрым стал старичком

жизнерадостный ферт Бахыт.

Был и я золотой пострел,

по ночам в барабан стучал.

Каюсь, милые, постарел

и порядочно одичал.

Потому ли, что жизнь долга,

под конец охренел, охрип.

Разучился прощать врага,

слушать шелест осенних лип

и нести стихотворный вздор,

подпевая горлице наугад.

Неспроста от горючих гор

надвигается мор и глад.

Неужель наше дело швах?

Голосить уже ни к чему.

Лишь под пеплом помпейский Вакх

выцветает в пустом дому.

                                             2022

                      ***

Время действия – осень. Москва.

Незапамятная синева

Так и плещется, льется, бледнеет.

Место действия – родина, где

Жизнь кругами бежит по воде

И приплыть никуда не умеет.

Содержание действия – ты.

Покупаешь в киоске цветы,

Хризантемы, а может быть, астры –

Я не вижу, мне трудно дышать.

И погода, России под стать,

Холодна, холодна и прекрасна.

Ждать троллейбуса, злиться, спешить –

Словом, быть, сокрушаться, любить –

Все, что нужно для драмы, в которой

Слезы катятся градом с лица,

Словно в горестном фильме конца

Нашей юности, сладкого вздора

О свободе. Арбатские львы,

Дымный запах опавшей листвы,

Стертой лестницы камень подвальный

И цветы на кухонном столе –

Наша жизнь в ненадежном тепле

Хороша, хороша и печальна.

Если можешь – не надо тоски.

Оборви на цветах лепестки,

наклонись к этой тверди поближе.

Там, вдогонку ночному лучу,

Никогда – я тебе прошепчу, –

Никогда я тебя не увижу.

                                                   1983

               Два голоса

“Мы пируем на княжеских кашах,

бычьи кости глодаем, смеясь.

Наши мертвые благостней ваших.

Даже если и падаем в грязь –

восстаем и светлее, и чище,

чем лощеный какой-нибудь лях.

Пусть запущены наши кладбища,

но синеют на наших полях

васильки. В заведеньях питейных

рвут рубахи, зато анаши

мы не курим, и алый репейник –

отражение нашей души –

гуще, чем у шотландцев воинственных.

Наша ржавчина стоит иной

стали крупповской. В наших единственных

небесах аэростат надувной

проплывает высоко на страже

мира в благословенном краю,

и курлыкают стаи лебяжьи,

отзываясь на песню мою”.

“Отсверкала, пресветлая, минула.

Отпустила в пустыню козла

отпущения. Кинула, cгинула,

финку вынула, развела.

Некто, лѐжа на печке, к стене лицом,

погружаясь в голодный покой,

повторяет: скифы, метелица,

ночь, София, но и такой….

Дева радужных врат, для чего же ты

оборачивалась во тьму?

Все расхищено, предано, прожито,

в жертву отдано Бог весть кому.

Только мы, погрузиться не в силах

в город горний, живой водоѐм,

знай пируем на тихих могилах

и военные песни поем.

Ива клонится, речь моя плавится,

в деревянном сгорает огне.

Не рыдай, золотая красавица,

не читай панихиду по мне…”

                                             1998

Алексей Слаповский

 

Польза и вред прогулок

на свежем воздухе

Несовременная история

 

Нарочно разлюбить так же невозможно,

как и нарочно полюбить.

Анри-Рене-Альбер-Ги де Мопассан

 

Как известно, все собачники здороваются друг с другом независимо от того, знакомы они или нет, потому что чувствуют себя членами одного сообщества. В этом сообществе нет отдельно собак и людей, возникают некие парные зооантропоморфные существа, и не удивляйтесь, если владелец злобно рычащего черного бульдога, похожего на маленький живой танк, скажет: «Вы нас не бойтесь, мы кастрированные». Поэтому было естественно, что Антон, молодой человек 44-х лет, гулявший со своим Кентом, поздоровался с девушкой Литой, 33-х лет, гулявшей с вельш-корги-пемброк Барби.

Двухлетняя Барби сразу проявила к пятилетнему Кенту дружелюбный интерес. Было раннее утро, в парке безлюдно, поэтому Лита спустила Барби с поводка, спустил своего Кента и Антон. Барби тут же начала резво бегать от Кента, заманивая, его, давая себя догнать, но тут же шаловливо огрызаясь, в общем, вела себя так, как и свойственно всему женскому полу.

Собаки весело носились, а Лита и Антон беседовали.

– У вас дама или джентльмен? – спросил Антон.

Лите понравилась эта формулировка, обычно слышишь банальное: «Девочка или мальчик? Или: «Кобелек или наоборот?» Собачники матерые, опытные таких слов не любят, они режут прямо: «Кобель, сука?»

– Дама, – ответила Лита. – Барби зовут.

– Смешно, – сказал Антон. – А моего Кент, почти Кен. – Только ваша-то породистая, я вижу.

– Вельш-корги.

– А у меня беспородный. Взял выбракованного из питомника – очень уж понравился.

– Да, симпатичный, – любовалась Лита бойким рыжим псом, похожим отчасти на сеттера, отчасти на спаниеля.

– Быть может, его бабушка согрешила с сенбернаром, – улыбнулся Антон.

– Булгаков, – тут же узнала цитату Лита.

И обоим было приятно от своей эрудиции.

– Я вас раньше не видел, – сказал Антон.

– А мы недавно в этот район переехали. Вон в тот дом, – и Лита кивнула в сторону дома современной архитектуры, отделанного панелями песочного и светло-серого цвета, с застекленными от низа до верха лоджиями, огражденного собственным забором садово-паркового типа, с виньетками; виднелся широкий пологий въезд в подземную парковку — дом так называемого бизнес-класса или клубного типа, невысокий, всего четырнадцать этажей.

– Ясно, – сказал Антон. – Мы тоже рядом живем.

Но показывать на свою пятиэтажку-хрущевку не стал, хотя ее тоже было видно из парка «Дубки», где все и происходило.

У собачников еще одна особенность: они могут знать клички других собак, их повадки и особенности, чем кормят, какие от них бывают неприятности и, напротив, чем они утешают хозяев; им известно, какого песика вчера рвало, а какого пронесло; о самих же владельцах часто не знают ничего – ни имен, ни того, кто они, кем работают. Это считается несущественным в человеко-собачьем комьюнити. Исключение составляют женщины серьезного возраста, пенсионерки, они общительнее, они находят темы для бесед не только о собаках.

Но хватит лирики, перейдем к истории.

У Антона были не только жена, взрослая дочь, сын-школьник, но даже уже и двухлетний внук Никита, а работал он с документацией в одном государственном учреждении, заведовал отделом, состоящим из трех человек. А Лита была замужем за топ-менеджером из – из какой отрасли, угадайте с трех раз! – да, угадали с первого, из нефтяной. Детей у них с двадцатисемилетним мужем Максимом еще не было, он с утра до вечера пропадал на работе, на выходные отправлялись в загородный коттедж, Лита там занималась декоративным садоводством, а еще ежедневно вела блог на морально-политические темы, у нее было почти четыре тысячи друзей и около пяти тысяч подписчиков, уважавших ее за ум, красоту и либеральные воззрения.

Кстати, полное ее имя было Аэлита. Отец, впервые увидев ее, вынесенную из роддома счастливой мамой, сказал:

– Надо же, глаза какие! Прямо марсианка. Аэлита.

– Отличное имя! – отозвалась медсестра, вышедшая на перекур.

– В самом деле, – улыбнулась мама. – Аэлита, Лита. Так и назовем.

Глаза у Литы были и впрямь какие-то марсианские – широко расставленные, водянисто-голубые, слегка как бы затуманенные, обволакивающие, загадочные. При этом очень светлые волосы и очень белая кожа, не как у людей-альбиносов, но близко.

Нет, это опять лирика, а не история.

История в том, что Антон и Лита понравились друг другу.

Лита раньше гуляла с Барби без графика, утром когда проснется (а иногда всю ночь не ложилась – любила ночную одиночную тишину), а вечером когда Барби сама начинает поскуливать, подходить, подсовывать голову под руку. Теперь же выходила в шесть тридцать, как и Антон, которому после этого надо было ехать на работу, а вечером подгадывала к восьми, когда, опять-таки, появлялся с Кентом вернувшийся с работы и поужинавший Антон. Иногда, очень редко, с Кентом выходил четырнадцатилетний сын Антона, еще реже – супруга, о них Лита ничего не знала, потому что Антон не рассказывал, понимала только, что это – сын, а это – жена.

Они много говорили о кино, о книгах, а потом и задружились блогами, Антон оценил морально-политические эссе Литы, сам же писал мало и редко, предпочитал комментировать и ставить лайки.

Все чаще Лита ловила себя на том, что пишет не для друзей и подписчиков, а представляет себе Антона. И улыбается.

Улыбался и Антон, читая ее тексты, не всегда вникая в суть.

И оба стали в это время добрее, мягче. Жена Антона Анастасия, специалист-технолог знаменитого завода «Карат», не прочь была упрекнуть мужа за невнимание к бытовым проблемам, в недостаточной заботе о детях, в отсутствии честолюбия; раньше он раздражался, спорил, выходил на балкон нервно курить, а сейчас на все слова жены отвечал близоруким рассеянным взглядом, словно не вполне понимая, о чем речь.

Лита же встречала мужа преувеличенной заботой, словно была в чем-то виновата перед ним, постоянно что-то готовила, хотя раньше любила заказать с доставкой пиццу или какие-нибудь салаты, предпочитая легкие и полезные, оправдывалась занятостью – она пишет кандидатскую диссертацию по своей специальности, ландшафтному дизайну, которым занималась теоретически и практически до замужества, будучи выпускницей Тимирязевской академии.

Максим, наследственно влиятельный человек, сын отца-замминистра, привыкший все вопросы решать быстро, предлагал Лите за неделю сделать ее кандидаткой, а за месяц докторшей наук, она отказалась:

– Нет, хочу сама.

Много времени у нее отнимала и забота о себе: Лита занималась фитнесом, ухаживала за своей внешностью; она выглядела ровесницей мужа, а то и моложе. Антон, кстати, был уверен, что ей двадцать пять – двадцать шесть лет.

И вот дошло до того, что Антон признался в любви. Не Лите, а другу и сослуживцу Сергею Сергиенко. Сергиенко было тридцать пять, он был рыхл, медлителен, бородат, похож на священнослужителя, поэтому Антон добродушно звал его Отец Сергий. Жил Отец Сергий с мамой и угадывалось, что он и к пятидесяти годам будет таким же, как и сейчас, и так же будет жить с мамой, разве еще больше раздобреет, и в бороде появится проседь.

– Прямо любишь? – спросил Отец Сергий. – Прямо точно?

– Точно. Тоскую о ней, а когда вижу – счастлив, как пацан. Снится то и дело.

– Эротически?

– В том числе.

– А с женой как?

– Да всё прекрасно, в том-то и дело! Жену люблю – ну, супружески, конечно, не так, как раньше. Детей люблю, внука обожаю.

– Не обязательно уходить, попробуй с ней это самое.

– Не хочу я это самое! То есть хочу, но…

Антон не умел объяснить, чего он хочет. Да и не знал точно, знал лишь, что влюбился без памяти.

– Несовременный ты, – сказал Отец Сергий.

– Будто ты современный.

– Я – очень. Я, как все мудрые люди нашей эпохи, понял, что гендерный дискурс зашел в тупик.

– Что это значит?

– Долго объяснять.

Но и Лита чувствовала, что влюбилась. Так, как ни в кого не влюблялась. И тоже призналась в этом – маме. Ее мама, Жанна Феоктистовна, трижды разведенная, а теперь гордо и счастливо одинокая, была женщиной очень широких взглядов, сейчас у нее имелось сразу два любовника, в чем она не стеснялась признаться дочери, а Лита, в свою очередь, тоже рассказывала ей всё.

Жанна Феоктистовна отреагировала спокойно:

– Нравится – переспи с ним.

– Не могу. Мучиться буду.

– Совестливая ты у меня неизвестно в кого. Шучу. Я, когда замужем была, своим мужьям тоже не изменяла. А сейчас могу себе позволить.

– Сама не изменяла, а мне советуешь?

– Не изменяла, потому что дура была. По любому будешь мучиться, Литка, но лучше сделать и мучиться, чем мучиться, что не сделала. Это и для психического здоровья вредно.

И были встречи, встречи и встречи на прогулках, без которых Антон и Лита уже не могли жить.

полностью рассказ  будет  опубликован  в ближайшем номер   журнала “Артикль”

55(23)

 Израильский литературный журнал

АРТИКЛЬ

№ 23

Тель-Авив

2022

СОДЕРЖАНИЕ

ПРОЗА

Анна Файн. Повесть о Яакове, Эйсаве и сыне его Остапе

Шула Примак.  Старая сказка 

Давид Маркиш. Счастливчик Таль

Михаил Вассерман. Два рассказа

Борис Белкин. Там, в Москве

Михаил Певзнер. Рождение белого города

Яков Шехтер. Спасти праведника

Михаил Юдсон. Остатки

ИЗРАИЛЬСКАЯ  ЛИТЕРАТУРА  НА  ИВРИТЕ  СЕГОДНЯ

Этгар Керет. «Mistic»

Узи Вайль. Со мною вот что происходит 

Натан Захави.  Старина Ю-Ю

ПОЭЗИЯ

Татьяна Вольтская. В доле

Ася Аксенова. Секретики

Ольга Андреева.  7  апреля

Мария Сырочкина. Ниагара

Глеб Шульпяков. За край объектива

Валерий Скобло. Из цикла «Библейские мотивы»

Цви Патлас. Абажур

Максим Д. Шраер. Попытка психоанализа

Сергей Лейбград. От Сахалина до Смоленска 

Михаил Сипер. Как там небо?

Игорь Иртеньев. Кто ещё не  взял  билет?

ХРОНИКА ТЕКУЩИХ СОБЫТИЙ В ИЗРАИЛЬСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ

Афанасий Мамедов.  До конца света и слова последнего

Андрей Зоилов. Талант поёт по-своему

Дневник событий русско-израильской литературы. Июль-сентябрь  2022

Роман Кацман. Рина Левинзон (1939-2022). In memoriam

СТИХИ И СТРУНЫ

Падают  звёзды

 БОНУС ТРЕК

Вероника Долина. Камень 

 На титульной странице фотография обложки романа Якова Шехтера.

Ася Аксенова

 

Секретики

 

Бусинкой, камушком, мелким секретиком из фольги,

Маленьким, меленьким, голеньким – убеги,

Спрячься под стеклышком в ямочке земляной,

Бабочкой мертвой, цветочком, травинкою под фольгой,

Пупсиком, куколкой, колечком из Луна-парка,

Выигрышем радостным, словно Парки

Девочкам не наткали будущих бед

Через десятки лет.

В вырытой впадинке, как в слюдяном гробу,

Девочки прячут сокровища и судьбу,

Пупса хоронят,  стелют перо воронье,

Клевера четырехпалый листок, счастья-беды глоток.

Бусину, главное, бусинку не забыть,

Смальты кусочек, и в виде зонтика сныть,

Фантик, обертку блескучую, шелковистый платочек,

Вышитый между строчек.

Сверху фольгу,  стекло бутылочное, но над ним –

Из травинок сухих серебристый нимб,

Гнездышко травяное, и ни гу-гу –

Никакому врагу,

 А тем более другу – хуже еще, чем врагу…

***

Когда от внезапного взрыва

Ей руку отбросит красиво

В тот кювет придорожный, где растет подорожник,

Который уже не поможет…

– Как живется тебе с одною рукой?

– Это словно не я, будто кто-то другой.

– Как живется тебе с воспаленной культёю?

– Я лелею ее, как больного котенка.

– Как же хлопаешь ты в ладоши?

– По коленке стучу, мой хороший.

И она научилась жить без руки,

И одною рукою печь пироги,

И доить козу, и стеречь беду,

И полоть лебеду в саду.

А рука прорастала сквозь сорняки,

Будто не было у нее руки,

И сквозь руку росла одолень-трава,

И была нестерпимая синева,

Пожелтевший лист, и небесный жар,

Словно небо врубило пожар.

Как рука болела ночами – вновь

Отрастая во сне, как бежала кровь

По давно истлевшим сосудам –

Говорить об этом не будем…

***

Если вас загнали в угол,

Можно превратиться в крысу,

Можно, отрастив присоски,

Как геккон, взбежать по стенке.

Можно ежиком, котёнком

Притвориться, можно в угол

Тараканом черным шмыгнуть,

Из-под тапка увернувшись.

Можно вылететь наружу,

Отрастив большие крылья,

Или маленькие – кто же

Разбираться будет, если

Ты летишь, от смерти скрывшись…

Михаил Сипер

 

 

Как там небо?

Алексей Петрович ну как там небо

Как амброзия лучше чем Джонни Уокер

Повидали там ли Бориса и Глеба

Что Булата не встретили я просто в шоке

Нам без вас ху*во поймите это

Перестала светиться отсчёта точка

Наплевав на нас подкатило лето

И всё твёрже моя стала оболочка

Лёша знаешь такое вокруг творится

Впрочем и при тебе было вряд ли лучше

Что залиты кровью очки и лица

Рагнарёка страшней светит слово “Буча”

Да ты в курсе но сил нет у строчек с рифмой

Рассказать про это – не хватит взгляда

Алексей Петрович возьмём за гриф мы

Чтобы спеть заплакать завыть как надо

Как приличные люди в бессилье воют

Понимая что жизнь напрочь просвистели

Мы у той стены простились с тобою

Только нынче дошло что осиротели

***

Всю ночь шёл дождь, и чувство, что в аду,

Чуть стёрлось, притупилось, отлетело

И чайником на кухне просвистело:

«Прощай, моншер! Но я ещё приду».

И жжение в районе, где душа,

Сошло на нет, оставив только спазмы.

Мой мир, который был всегда прекрасным,

Мне показал лихие антраша…

А жизнь, хотя казалась неплохой,

Вдруг очутилась в долгосрочной коме,

Незрячей, как луна на переломе,

Как улица Зеленина – глухой.

Архангел где со ржавою трубой?

Ведь я всё жду. Уходит спирт из виски.

Когда вернут мне крылья из химчистки,

Надеюсь – воспарю я над судьбой.

Я вырвусь из оков библиотек,

И станет так, как вовсе не бывает —

«Старик, ты гений!» – и со мной шагает

Один Простой Хороший Человек.

***

Звёзд рассыпался горох,
Чтобы стала жизнь богаче.
Мирно рос чертополох
На задворках старой дачи.

Пылью ночь занесена,
Что пошлей, чем звук гитары,
И внизу блестит Луна
На осколках стеклотары.

Нет ни звука, ни окна
С лампой цвета изумруда,
Тишина царит одна
Словно божия причуда.

Разбежались кто куда
От кромешного бессилья.
Это было в день, когда
У меня забрали крылья.

Я не тот, и ты не та,
Посмотри же, сделай милость –
Тут когда-то пустота
Тишиною притворилась,

И приходится терпеть
Эту подлую подмену.
Опустилась в шахту клеть
Словно шприц в тугую вену.

Я забыл свои года.
Чтобы мне была ты рада,
И об этом тоже надо
Мне подумать иногда.

Марк Горин

Мой дедушка

и 28 корзин

кошерного содержания

(из цикла «Доставая из памяти, или Были-небылинки». 
           История на Песах про «тюрьму народов»)

…Представляете, было время, когда даже про Первую мировую войну еще никто не знал – просто потому, что тогда ее еще не было. А когда говорили «идем на войну» или в газетах писали «театр военных действий» (ничего себе театр!), то имели в виду русско-японскую. Героический крейсер «Варяг», «наверх, вы, товарищи, все по местам!» и так далее. Впрочем, даже об этом, позже «прославленном в веках», подвиге еще тоже не слыхали в местечке над Днестром, откуда призывали в доблестную российскую армию моего, – тогда еще совсем молодого — дедушку, Айзика Абрамовича Горина.

То есть идеологической (впоследствии – политической) подготовки еще не было, отвечавших за нее политработников тоже, но в армию призывали исправно. Были, кажется, полковые священники. Но уж эти к дедушке совсем не касались, да и не нужны они друг другу были. Потому, что мой дедушка, как вы уже, наверное, догадались, был чистокровный еврей, как тогда говорили «лицо иудейского вероисповедания».

Вы, может, знаете, а может, и нет, но в «человеконенавистнической» царской России никто людей по национальностям не делил и «5-й графы» (в отличие от интернациональной, человеколюбивой и гуманистической советской власти) у них не было – не дал им этого счастья проклятый строй, обидел. Люди делились по тому, кто в какого Бога верит, то есть какого ты вероисповедания. От дедов и прадедов моего дедушки никого другого, кроме «лиц иудейского вероисповедания», на тот момент в нашем роду не было.

В общем, призвали из местечка 28 добрых молодцев «иудейского вероисповедания» и повезли «на сопки Маньчжурии». Невиданное для местечка дело: с самого крайнего запада империи на самый, что ни на есть, ее Дальний Восток. Ни фига себе! Это по нынешним временам, ежели по железнодорожной колее, больше недели, а уж тогда…

Как писал незабвенный очень талантливый антисемит Н. Гоголь: «Отсюда хоть три года скачи, ни до какого государства не доскачешь». Ну, конечно, «не три года», не надо зря наговаривать, но несколько месяцев – это точно. Тем более, чай, не пассажирский, не курьерский для начальства разного, а самый простецкий воинский эшелон; куда он денется? Что, без него война, что ли, закончится? А и закончится, так тоже не плохо…

Короче, едут они себе, едут, и тут начинают наши доблестно-добрые «иудейские» молодцы понимать, что весна уже за вагонными окнами, и дело потихоньку приближается к любимому еврейским народом празднику Песах! Ура! И все бы замечательно, но… Домашний припас, разумеется, давно кончился, а эти, конечно же, по-настоящему верующие (не то, что сейчас!) евреи за время дороги убедились, что контролеров кашрута в штате воинской команды нет, и то, чем их до этого потчевали, «кошер» мало напоминает. А если Песах, когда даже на обычный хлеб смотреть непристойно? Мясо, которым их со дня отбытия в эшелоне кормили, будем прямо говорить, в гойских документах не нуждалось. И так понятно.

Поначалу, – рассказывал дедушка, неловко чуть посмеиваясь воспоминаниям, – они как-то еще стеснялись, отворачивались, слово противное не упоминали, но… Хоть в миске и не «кошер», но есть-то хочется; что делать – стали привыкать потихоньку: молодой аппетит быстро расставил по местам необходимые параграфы воинского устава.

Но это – в дни обычные. А в Песах как? Песах – дело серьезное, это вам не шутка. Как быть? Голодать? Ну, знаете…  В любой армии (а в тогдашней царской с этим было особенно строго) отказ от пищи приравнивался к бунту. Знаменитый «Броненосец «Потемкин», кстати. примерно в те же дни с чего-то похожего и начался. Причем без всяких евреев, просто мясо было «с душком». А тут вообще…

В общем, эта дружная компания евреев-земляков подступила к моему дедушке и угрюмо спросила: «Айзик, что будем делать? Мы же на Песах ихнее есть не сможем…» Примерно так звучали в переводе с родного им идиша серьезные предостережения.

Почему они пришли именно к дедушке? Объясню: родители дедушки (мои прадеды, соответственно), владели магазином; вроде, самым большим или даже единственным в местечке, но за это я не ручаюсь. Потому дедушка ходил, как сказали бы сегодня, «в авторитете»: имеешь уважение – изволь соответствовать. К тому же он, в отличие от большинства участников памятной беседы, прилично знал русский.

В общем, куда было деваться? Народ требует! Да и дело важное! С Господом в прятки не играют. И дедушка пошел к командиру эшелона.

Командир эшелона (Встать! Смир-р-но!), полковник! Мама дорогая! Настоящий полковник! Полковник, сами понимаете, ехал в отдельном купе. А как бы вы думали? Дед объяснил дежурному офицеру, что у него дело государственной важности и, на его удивление, к полковнику пустили.

– Ну? – безразлично спросил немолодой усатый полковник, увидев неожиданно еврея в солдатской форме.

– Рядовой Горин, господин полковник, – представился дедушка по уставу. – Разрешите обратиться?

– Слушаю, – уже с некоторым вниманием сказал полковник.

– Виноват, господин полковник, но есть очень серьезный вопрос.

Полковник поднял глаза.

– Дело в том, – продолжал дед, – что приближается главный еврейский праздник Песах. И в эти дни нам нельзя кушать общую пищу, только свою. Не ругайте нас, мы ничего плохого не хотим. Но – права не имеем. Вера не разрешает. Евреи не могут нарушить запрет веры.

– Так уж и не могут? – ухмыльнулся полковник.

– Не могут, – подтвердил дедушка.

– Вот же жестоковыйное племя! – даже с некоторым оттенком уважения отметил полковник. – И что делать предлагаешь?

– Понимаете, господин полковник, у нас впереди Иркутск, там есть еврейские купцы. Таким ходом добираться туда недели две или около того. Как раз к празднику должны быть. Если вы разрешите и дадите мне дорожные документы, то я сяду в пассажирский поезд, доберусь до Иркутска раньше вас, достану, что полагается, и встречу наш эшелон со всем необходимым.

Ольга Андреева

 

7 апреля

Любимый мой поруганный язык –

везде объект опаски и укора,

а дома – применяй его азы

с оглядкой на товарища майора.

Не зарастёт инверсионный след,

как не вмещает VPN мобила.

Болит во мне страна, которой нет.

Уже вторая. Я её любила.

Но нам нельзя ни дома, ни любви –

за них мы и наказаны войною.

Моё перо умеет так немного,

ему не переплюнуть паранойю

сторонников пиара на крови.

Нас не впервые предаёт страна,

но – не язык, его к святым причисли.

Язык живой, он слушается нас,

он, как ребёнок, впитывает смыслы.

Мы не успеем выяснить, кто прав –

и станем поголовно виноваты –

и есть за что! – со всех сторон собрав

презрение, бойкоты и блокады.

Казалось бы – беги, покуда цел,

в чужие города, в чужие храмы…

…В тревожном чемоданчике пробел –

ещё б тире и запятых два грамма.

 

 

Юрий Радзиевский

Автор — знаменитый капитан команды КВН города Риги Юрий Радзиевский, ставший чемпионом страны сезона 1969 года. Буквально на пике своей КВНовской славы Юрий с семьей был вынужден покинуть СССР и оказался в США. Там, в партнерстве с женой, Анной Радзиевской, он добивается головокружительного успеха в рекламном бизнесе США — «святая святых» Америки. Как получилось, что капитан веселой игры стал капитаном серьезной индустрии? Ответ вы найдете в этой книге. Книга по сути является автобиографией, но читается как авантюрный роман. Здесь читатель найдет и детективные сюжеты, и криминальные истории, и невероятные приключения. И, конечно, присущие автору блестящий юмор и самоиронию.

  Мой друг (и в некотором смысле, коллега) написал книгу…

Валерий Хаит

Некоторые читатели сочтут ее  учебником. Так сказать, пособием на тему «Как эмигранту стать в Америке миллионером».

Впрочем, слово «читатели» – не совсем точно. Те, кто эту книгу действительно прочтет, так не подумают.

Да, там описываются феноменальные успехи Юры и Ани Радзиевских в бизнесе. Но это ИХ ЛИЧНЫЕ успехи, которые вряд ли кому под силу. Поймав, когда-то, еще в том КВНе, сумасшедший драйв, подсев, так сказать, на него и заразивший им свою жену, Юра в этом состоянии драйва и жажды победы и смог, по сути, стать в Америке тем, кем стал. Да, ему помогала судьба. Но опыт говорит, что судьба помогает только тем, кто идет (спешит, бежит) ей навстречу.

Так вот, если книгу эту и можно считать учебником, то, как и любая достойная книга — это учебник жизни. Свою ли жизнь описывает талантливый автор, или жизнь своих героев, — это всегда интересно. К тому же Юра описывает свою жизнь необычным, присущим, как выяснилось, только ему, стилем. И этот стиль, безусловно, литературный. Думал ли он об этом, когда писал? Уверен, что нет. У него просто так получилось. С тотально талантливыми людьми такое бывает. Можно только удивляться, что свыше 50 лет дыша воздухом иного языка, он смог сохранить родной, да еще с такими нюансами! Видимо, когда та же судьба подбросила ему идею написать о своей жизни, в его душе открылись какие-то шлюзы и родная речь хлынула сквозь них непрерывным потоком и сама стала диктовать ему эту историю и именно теми словами, которых она – эта история — требовала и заслуживала.

Да, я считаю, что книга моего друга– незаурядное литературное произведение. Именно литературное!

Потому что в ней есть все, что для меня является большой литературой.

Стиль, мгновенно вызывающий доверие и втягивающий в чтение, как в воронку.

Умение рассказать любую историю наилучшим образом.

Насыщенность текста мыслями. То, что Довлатов называл интеллектуальной составляющей.

Безупречный вкус.

Афористичность.

Отличный юмор и, особенно, пронизывающая всю книгу, самоирония.

И, и, и…

Ах как бы мне хотелось узнать мнение о книге т.н. литературных зубров!

А еще я жду ее скорейшего перевода на англ. язык и предвижу (тьфу-тьфу!) в США ее большой успех.

В завершение, еще раз от души поздравляя Юру, скажу вот что:

Не так много людей знают о том, как мой друг, заработав большие деньги, умел помогать людям!

Но об этом он, конечно, в своей книге не рассказал…

13 декабря Юрий Радзиевский представляет своего «Капитана» в Израиле

 

Игорь Иртеньев

 

 

Кто еще не взял  билет?

 

Сам я с города Нюёрка

Если вдруг не знает кто,

Есть у нас там в центре горка

Высотою метров сто.

А у горки той вершина

Метра два на полтора,

И с неё упал мужчина

Аккурат позавчера.

А спросите вы мужчину,

Интересно нахера

Он залез на ту вершину –

Не ответит нихера.

                 ***

ДАННОЕ СООБЩЕНИЕ СОЗДАНО МНОЙ

В более или менее

 и относительно трезвом уме.

Сообщаю, что опять поругался с женой,

Что двор наш по-прежнему весь в собачьем дерьме,

Что денег как обычно нет ни хрена,

А долгов при этом наоборот,

Что не сегодня завтра начнется война,

Поскольку враг по обыкновению стоит у ворот,

А мне как раз послезавтра идти к зубному врачу,

Если, конечно, малость помедлит враг,

Что страной управляет, но здесь промолчу,

А что говорить, когда ясно и так.

               ***

Тут на днях коронавирус,

По-научному COVID,

В огороде нашем вырос –

Духовит и плодовит.

С виду типа сельдерея,

А на вкус – так просто во!

По всему видать, евреи

Нам подбросили его.

Знать, они им в Израиле,

Не иначе, с пьяных глаз,

Всех арабов накормили

И теперь решили нас.