49(17) Виктор Есипов

Времени пыльца

               ***

Над полем, над лесом, над плёсом

мерцанье бесчисленных звёзд –

здесь нету проезда колёсам,

жильё далеко и погост.

Песок осыпается с кручи,

где сел у воды нелюдим,

и в темень из трубки пахучей

пускает колечками дым.

Вот сон потихоньку находит,

погас в костерке уголёк –

он дремлет, но взгляда не сводит:

не дрогнет ли вдруг поплавок.

Лес замер – ни звука, ни стука,

не ухнут с надрывом сычи –

затишье, речная излука,

дозор рыболова в ночи.

Дежурит и видит сквозь дрёму,

чуть-чуть розовеет восток –

живыми Фому и Ерёму,

дом отчий, где жизни исток.

Улыбки, знакомые лица –

и так эта явь далека!..

Куда-то струится, струится,

как жизнь, утекает река.

        ***

Где вы, Майка и Юлка,

в небесах, в облаках?..

По погосту прогулка,

приютившему прах.

Небо цвета кармина –

новых ждут похорон,

в каплях крови калина,

в ярком золоте клён.

Гаснет солнце в аллее,

жук ползет по плющу…

О прошедшем жалею,

об ушедших грущу.

Уходящее племя,

вот и я не у дел,

видно, вынесло время

на последний предел.

Где конец у маршрута?

Воздух сумрачен, мглист…

Как прыгун с парашютом,

с ветки падает лист.

           ***

На фотографии отца,

она без подписи, без даты,

не пыль, а времени пыльца,

где дни событьями богаты.

След нонпарели по лицу,

что проступает с оборота –

не скажешь, сколько лет отцу,

в глазах печаль или забота?

Уже явился я на свет

иль нет меня ещё в помине,

о чём кричат столбцы газет,

какие новости в Берлине?

Скрывает столько между строк

печати шрифт подслеповатый –

когда листаешь, как урок,

полуистлевший каталог

забытой выставки в тридцатых…

             ***

Я разбужен был без причины

на рассвете, часу в шестом,

звуком чьей-то шальной машины,

просигналившей за окном.

Сонный, ноги спустил с кушетки,

ощутил под ступнями пол,

шарить стал порошки-таблетки

и откупорил валидол.

Звёзд огарки в потёмках тлели,

был спокойствием полон дом –

вдруг представилось, как с постели

поднимали в тридцать седьмом…

             ***

Я не учился на филфаке,

в иной фактуре мой портрет –

с тельняшкою из-под рубахи

на фотографиях тех лет.

Мне лазить не пришлось по вантам,

но поболтало в двух морях –

ходил студентом-практикантом

на траулерах, сейнерах.

А жизнь вела меня упрямо

от брызг морских куда-то вкось –

нет, я не написал романа,

но биться с рифмами пришлось.

Сидишь порою над строкою,

качает ритм, как на волне, –

а рифма рыбкой золотою

увенчивает строчку мне.

Но отдалялись, отдалялись

огни причальные, моря…

Вот жизнь прошла, куда девались

те мачты, сходни, якоря?

Швартовы где и ваер трала –

я позабыл о той поре,

и не баркасы у причала,

а в ряд машины во дворе.

         ***

Небо стало голубей,

потеплело…

Где ты, свет моих очей, –

улетела?

Не помогут ни Ютуб

здесь, ни кофе –

помню вырез твоих губ,

милый профиль.

Мысли грустные гоню

стопкой браги,

фотографию храню,

что из Праги.

В ежедневной кутерьме

неизбежной

вспоминаю о тебе

нежно, нежно.

        ***

Произвольно возникают

профиль, губы, цвет волос…

Снег на сквере выгорает

под кустами, меж берез.

Не нарушить карантина,

не сойтись руке с рукой –

как тогда Борис с Мариной,

в тех же пунктах мы с тобой.

Не про нас, видать, с тобою

запоздалая весна:

синева над головою,

под ногами белизна.

        ***

Ночью ломился в оконницу ветер,

будто бы кто-то играл на гобое

или, скорее, играл на кларнете,

стёкла секло ледяною крупою.

То холодильник включал обороты,

то я и сам ощущал, что не спится –

снилось под утро абстрактное что-то,

не возникали знакомые лица…

Утром ослеп после взгляда в окошко:

снег на траве, на ветвях, на ограде,

и умывалась проказница-кошка,

ночь промурлыкав в хозяйской кровати.

Кофе не стоило б пить спозаранку,

но выпиваю, не сладив с собою –

и выхожу, нахлобучив ушанку,

в утро туманное, в утро седое…

             ***

Здесь частных тысячи историй

под солнцем мартовского дня –

Донской семейный крематорий,

где прах оставила родня.

Пылают красные гвоздики –

четыре в стынущей руке,

я не Орфей, нет Эвридики,

но жизнь почти на волоске.

Здесь ни раскаянья, ни злобы,

обиды прошлые не в счёт –

надгробья, белые сугробы

и под ногами голый лёд…

           ***

Густой и влажный снегопад сегодня –

он заметает свежие следы,

проходит хмель от встречи новогодней

и резче ощущение беды.

Хоть ничего как будто не случилось

и не случится, кажется, уже,

но эта дня январского унылость

особенно сегодня по душе.

И пусть невольно привлечет вниманье

нить лампочек, светящихся в окне,

я, изучив науку расставанья,

доволен одиночеством вполне.

              ***

Как мыслям не прийти тревожным –

поближе к полночи, не днём,

на повороте внедорожник

и слева дама за рулём.

Колеса вывернуты круто,

в полночный час в чужом дворе

она звонит, звонит кому-то

в тревожно-вьюжном январе.

Кому? Наверное, мужчине.

Как отпустил такую он?

Сидит одна в большой машине

и в правой ручке телефон…

             ***

В печи с наступлением марта

трещат веселее дрова,

уж нет у мороза азарта,

лютует, спустя рукава.

Не сладко зиме, как бабульке:

хозяйственных уйма прорех,

развязно спустили сосульки,

прозрачные ноги со стрех.

Луч солнца сквознул по террасам,

знать, скоро наладится жисть –

грачи прилетели, Саврасов

с похмелья берётся за кисть.

     ***

Дрожат балконные перила,

как будто заповедь твердя –

сквозит недюжинная сила

в струях весеннего дождя.

А он, что юноша, украдкой

притронулся щекой к щеке –

и снег сгорает, как подкладка

на очень старом пиджаке.

Шальные капли залетают

в распахнутую настежь дверь,

и снег повсюду тает, тает –

всё переменится теперь…

            ***

Сойди на станции Раздоры

в обыкновенный серый день,

пусть электричка, словно скорый,

отбросит на откосы тень.

Окинь с пустынного перрона

пристанционный реквизит –

унылый вид. Вспорхнув, ворона

накаркать что-то норовит.

Под сумрачно-пастельным небом

острее грусть, черней печаль –

возврат зимы, и мокрым снегом

занесены поля и даль.

           ***

Капелью с крыш сочились здания,

как будто был зиме капут,

а ты совсем без опоздания

зашла за мною в институт.

Снег от дождя горел и плавился –

такое чудо в январе –

я до метро с тобой отправился,

машину бросив во дворе.

Не муж с женой, не как любовники

(я помню слева профиль твой) –

душой безгрешные, как школьники,

мы шли к метро по Поварской…

Мы шли по тротуарам тающим,

звук приходил издалека

мажорный – лишь по белым клавишам

летала лёгкая рука.

              ***

И когда на последнем пределе,

захрипев, повалюсь на кровать,

и душа не удержится в теле,

станут в церкви меня отпевать.

Будет кто-то давиться слезами,

кто-то мучить в ладонях букет

и, как водится, ве-е-чную память

пропоет мне священник вослед.

Дети, жёны, друзья и подруги

пусть припомнят – была не была! –

в этом тесном возлюбленном круге

все поступки мои и дела.…

Пусть бурлит, как обычно, столица,

гул стоит, смотрят в воду мосты,

ну, а я, разглядев ваши лица,

улыбнусь с неземной высоты.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *