№44(12) Александр Иличевский

                                  ГРУЗДИ И КУЗОВ

 

Из сборника рассказов «Точка росы», готовящегося к печати

Однажды оказался я в Витебске в командировке с товарищем, Борькой.

Мы приехали на рабочей машине, со всем оборудованием и инструментами, набрав по дороге у обочины багажник груздей.

Четыре дня мы устанавливали в новой синагоге систему безопасности производства  нашей  фирмы:  видеокамеры, сигнализация, досмотровый сканер.

Раввин Гуревич попросил нас работать в головных уборах.

Я отказался.

Борька послушно нацепил на лысеющий затылок кипу из лотка у входа.

Спали мы в молельном зале на столах.

За все время в синагоге я не видел никого, кроме раввина и его   жены,   беременной   бледной   женщины   в   парике   с коляской, которая приносила нам еду и наставляла, как кошерно  солить  грузди:  в  подвале  имелась  небольшая кухня.

Борька  пробовал  молиться  по  сидуру,  который  дал  ему Гуревич.

Я вечерами ходил на реку.

В последний день мы решили отпраздновать командировку. Зашли в пустой ресторан «Орбита» на берегу Двины.

Я раскрыл меню толщиной с “Анну Каренину”.

Разнообразие состояло, в основном, из водки и салатов. Подошла симпатичная официантка, лет сорока.

Борька поправил кипу и спросил:

— У вас есть кошерное?

— Ты спятил, — прошипел я, — сними шапку хотя бы. Официантка покачала головой.

— Тогда дайте мне не нарезанных огурцов, помидоров и вареных яиц в скорлупе.

Так  раввин  Гуревич  учил  Борьку  быть  евреем  в безвыходной ситуации.

Наконец, я добрался до приложения: “Прейскурант на бой посуды” и посмотрел в глаза официантки:

— Два стакана водки, пожалуйста.

— “Пшеничная”, “Праздничная”, “Столичная”?

— “Житня”.

— Закуска?

— Мне большую пива.

— Я обойдусь, — ёрзнул на стуле Борька и снова поправил кипу.

— Люблю евреев, — вдруг сказала официантка.

— Какая связь?

— Тихие вы.

— Когда как, — защитил я Борьку.

— Не станете же посуду бить?

— Как знать, как знать.

— Меню оставить?

— Там скидка на полный сервиз есть?

— Нет.

— Тогда забирайте.

Через полчаса мы расплатились и вышли постоять над рекой.

Когда  в первый  день  мы  въехали  в город,  в нем  почти ничего не угадывалось из картин Шагала: сплошь панельные и кирпичные дома советской застройки. Но мы выбрались к реке, и город покатился по ее берегам, вдоль плавной излучины, по изломам оврагов, заросших облетевшими уже, мокрыми липами. И тут я понял, что знаменитые летящие любовники Шагала в точности повторяют изогнутый рекой и оврагами рельеф города. Тела их, сошедшиеся в объятиях, вторят береговой линии. Любовники словно поднялись в высоту из своего отражения во времени-реке.

— Ты когда-нибудь бил посуду? — вдруг я спросил Борьку.

—  Только  случайно.  Какой  странный  обычай:  разбитый стакан — это счастье.

— Ты ей понравился, кстати.

— Кому? — робко поинтересовался Борька.

— Официантке.

— Так считаешь? — Борька потрогал кипу.

— Убей Бог меня из пистолета.

Борька остановился.

— Думаешь, стоит вернуться?

— Немедленно.

— Интересно, сколько ей лет?

— Тридцать пять. Ну, тридцать семь.

— Да, зря я пиво не взял.

Мы вернулись в ресторан и уселись за тот же столик. Официантка  принимала  заказ  у  компании,  явившейся  в наше отсутствие.

— Скоро же вы соскучились, мальчики, — подошла она к нам и направила карандаш в блокнот.

Как только заказ был принесен, к нам подсел худенький паренек в спортивном костюме.

— Извиняюсь, вы чьи будете?

Борька кисло посмотрел на меня.

— По национальности? — спросил я.

Парень задумался. Кивнул.

— Евреи, — вдруг сказал я. Паренек пересел обратно. Раздался громкий шепот. Борька махнул пиво залпом. Паренек снова присел.

—   Это   моя  девушка,   —  он  сделал  жест  в   сторону официантки, у барного «гусака» наливавшей пиво.

— Поздравляю, — сказал Борька.

Парень застегнул олимпийку до горла, привстал, развернул стул и оперся локтями на спинку.

— А хули тогда вы ее лапали?

— Мы? — поморщившись, спросил Борька.

—  Моя  Галка,  —  парень  вытянул  из-за  уха  сигарету  и погрозил нам ею. Он прикурил.

— Значит, с Израиля?

— Нам еще водочки, Галя, по сто пятьдесят, пожалуйста, — сказал я официантке, когда она обеспокоенно приблизилась к нашему столику.

Парень с ухмылкой потянулся приобнять ее за талию.

Женщина отшатнулась и ударила его по голове пивной кружкой, которую только что прибрала с соседнего стола.

Парень упал навзничь, застонал не сразу.

— Серёжа! — бросилась к нему официантка Галя.

Лужица крови, алый ее глянец — казался украшением на плиточном полу. Компания за соседним столом тоже бросилась ухаживать за раненым.

Мы помогли Гале отвезти Сережу на такси в травмпункт. Швы накладывал фельдшер, пузатый, небритый, в черной водолазке под халатом. Хотели уже ехать обратно.

Сережа  сидел на койке  в шапке из  бинтов и  ощупывал голову.

Фельдшер закончил писать в журнале, достал из тумбочки бутылку коньяка «Шамиль», стаканчики, разлил.

— За Израиль, — торжественно произнес он.

Мы переглянулись. Фельдшер выпил. Галя чокнулась с Борькой, потом    со    мной, многозначительно взглянув в глаза.

— Уважаю я вашу нацию, — сказал фельдшер, выдохнув и хрустнув яблоком.

— Спасибо, — сказал я.

— Игорь Матвеевич меня звать, — сказал фельдшер и снова  разлил.  —  Как  артиста  Костолевского,  легко запомнить.

— Ну, со свиданьицем, что ли, — выдохнула официантка Галя и выпила.

С койки раздался стон.

— Пошел на …, — отозвалась на выдохе Галя. Сережа улегся и закрыл лицо руками.

Фельдшер рассказал, как в молодости работал в госпитале в Сирии во время войны с Израилем.

—  Так  что  арабы  боялись  евреев,  как  собака  палку,  — подытожил фельдшер.

— Нас тогда еще на свете было,  — вздохнул Борька и переполз  со  стула  на  смотровую  койку,  где  приладился валетом к Сереже.

— Очень уважаю  вашу    нацию,    — покачал головой фельдшер.

— Пойдем, — встала Галя.

Я поднялся, обрел равновесие и кивнул.

Утром  я  спустил  ноги  на  дощатый  пол,  который  видел впервые. Крашенные доски пересекала лоскутная дорожка. Рама окошка была переложена сугробами старой ваты. За тюлем появлялись и пропадали прохожие.

Галя вошла и протянула две бутылки пива.

Я открыл одну об другую и сорвал пробку второй о спинку кровати.

— Самостоятельно живешь? — спросил я, глотнув и снова чувствуя позыв тошноты.

— А тебе-то что?

— В туалет сходить можно?

Галя презрительно пожала плечом.

Кое-как я нашел в темном коридоре туалет и вернулся.

— Я сейчас умру, — произнес я, допив пиво.

— Да помирай, не жалко, — хохотнула Галя. — Не умеешь — не берись.

— Строгая какая, — пробормотал я.

— Уж какая есть. Тебе замуж меня не брать.

— А собирался? — удивился я с опаской. Взмаха руки с бутылкой я не заметил.

Просто что-то лопнуло у меня над головой, и я провалился в темноту.

Очнулся на стуле. Надо мной   стоял  фельдшер  Игорь    Матвеевич     и

дрожащими толстыми пальцами      поднимал       вверх блестевшую нитку. Борька тревожно заглядывал мне в глаза. Галя ревела, сидя на кушетке.Игорь Матвеевич шил молча, похрипывая одышкой.

— Я кипу потерял, — прошептал Борька, когда мы вышли и наобум двинулись по улице. — Нигде нету.

— Я сейчас умру, — тупо сказал я, чувствуя, как темнеет в глазах. Я взял Борьку под руку, и мы побрели дальше.

Раввин Гуревич стоял на крыльце и менял лампочку. Он  заметил  нас  и  застыл,  с  закопченной  перегоревшей колбой в пальцах.

Мы остановились.

— Вот, Соломон Маркович, — доложил Борька, — привел пострадавшего.

Я смущенно потрогал бинты на голове.

Гуревич прищурился, и, ни слова не   говоря, стал довинчивать лампочку.

Наконец,  опустив  руки,  он  снова  посмотрел  на  меня  и вздохнул:

— Говорил тебе, куда ж ты без шапки?

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *