47(15) Яков Шехтер

 иллюстрация Александра Канчика к одиннадцатой главе  романа Якова Шехтера «Бесы и  демоны»

 

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ХОТЕЛ  СТАТЬ ДЕМОНОМ

 

Глава одиннадцатая романа «Бесы и демоны»

 

 В стылую галицийскую осень, когда грязь на дорогах уже сковал мороз, а черные ветки голых деревьев зябко клонились под порывами ледяного ветра, в шинок на пулавской дороге вошел посетитель. Невысокого роста, почти карлик, с выпирающим горбом. Полушубок на горбу был сильно потерт и стал белым. Несообразно большая голова криво сидела на тщедушном туловище. Слезящиеся от холода глаза, до половины прикрытые тяжелыми веками, выделялись на испещренном морщинами лице. Из-под полушубка торчали черные брюки, заправленные в стоптанные сапоги.

 И хоть одет он был опрятно, в чистую, не рваную одежду, наметанный глаз шинкаря Пинхаса сразу опознал в нем нищего. Горбун долго грелся у печки, то и дело, оглаживая седую бороду красными от мороза руками. Отогревшись, попросил чаю, причем расплатился сразу.

Посетителей в тот день было немного. Горбун выбрал место в углу, достал из котомки краюху черного хлеба, положил ее рядом с дымящимся стаканом и пошел к умывальнику. Прежде чем совершить ритуальное омовение рук перед трапезой,  он внимательно осмотрел кружку, проверяя, годится ли она для этой цели. Удостоверившись, что нет трещин, а края ровные, совершил омовение.

 Ел  горбун не торопясь, откусывая помаленьку и тщательно пережевывая каждый кусочек. После двух-трех укусов прихлебывал из стакана и указательным пальцем подбирал крошки. Так едят очень голодные люди, которые не в состоянии купить себе на обед что-нибудь более основательное.

 Жена шинкаря, Двора-Лея, внимательно наблюдала за стариком. Он ей нравился. Степенностью манер, сдержанным отношением к еде, скромностью. Двора-Лея набрала большую миску горячей чечевичной похлебки, положила в нее добрый кусок домашней колбасы, и подозвала сына.

– Отнеси старику, – велела она. – Пусть порадуется вкусной еде. В такой холодный день сытный обед греет вдвойне.

Шимка ловко подхватил миску, и поставил на стол перед горбуном.

– Но я не заказывал, – удивился тот. – У меня не хватит денег оплатить такую роскошь!

– Не нужно платить, – ответил Шимка. – Мама вас угощает. Ешьте на здоровье!

– Спасибо, – с чувством произнес горбун. – Твоя мама очень добра.

Он взял ложку и принялся за похлебку. Его движения были плавные и очень медленные. Зачерпнуть варево, поднести его ко рту и осторожно, чтобы не обжечь губы, втянуть его в себя, занимало почти минуту.

– Смотри и учись, – негромко сказала сыну Двора-Лея, когда Шимка вернулся к стойке. – Если не малагерить, как ты, а, не спеша съедать ложку за ложкой, и еды понадобится меньше, и проку от нее будет больше.

Со стола у окна поднялся старик, сидевший в шинке с самого утра. Опираясь на грубую палку, похожую на только что срубленную ветку с чуть заглаженными сучками, он подошел к горбуну, негромко произнес несколько слов, которые мог расслышать только тот, и сразу вышел из шинка. Горбун выронил ложку и замер, ловя воздух открытым ртом. Двора-Лея уже хотела подойти, спросить, не нуждается ли горбун в помощи, но тот пришел в себя и продолжил обед.

Стемнело. Ветер завывал в застрехе, ломился в окна, свистел в щелях. Горбун съел все до остатка, произнес благословения после трапезы и подошел к Пинхасу и Дворе-Лее, сидевшими за стойкой.

– Пусть Бог благословит вас за доброту, – хрипловатым, но ясным голосом произнес он. – Я уже забыл, что на свете существуют такие вкусные вещи.

– На здоровье, – ответил Пинхас.

– Хотел бы вас попросить об еще одном одолжении, – продолжил горбун. – Я не могу заплатить за ночлег, а погода выдалась такая…

– Ну что вы, что вы! – перебила его Двора-Лея. – Конечно, оставайтесь! Вон, скамейка рядом с печкой, укладывайтесь, подушку я сейчас принесу.

– Не надо подушки, – улыбнулся горбун. – Я привык спать без нее. Спасибо вам огромное.

Ненастный вечер сменила окаянная ночь. Из низко плывущих аспидных туч валил мокрый снег вперемежку с дождем. Порывистый ветер, казалось, задался целью свалить все деревья или, по меньшей мере, оставить их без веток.

В шинке остро пахло свежим дымом из затопленной печки. От ее каменных боков расходились тепло и уют, непогода за окном была где-то далеко. Немногочисленные посетители разошлись по комнатам, горбун негромко похрапывал на лавке, повернувшись лицом к стене. Двора-Лея допоздна мыла посуду, прибирала в зале, готовя шинок к завтрашнему дню.

 Около полуночи она услышала слабые стоны и поначалу никак не могла взять в толк, откуда доносятся эти звуки. Лишь подойдя к горбуну, она поняла, что негромкое храпение перешло в мучительные вздохи. Отодвинув руку, которой тот прикрывал лицо, Двора-Лея прикоснулась к пунцовому, покрытому потом лбу и вздрогнула – горбун пылал. Попытки разбудить его не увенчались успехом, бедняга впал в беспамятство.

 Двора-Лея позвала мужа, и они вдвоем перенесли больного в комнату, подальше от посторонних глаз. Нечего гостей пугать, решат, что болезнь заразная, и разбегутся кто куда. Старые немедленно съедут, а новые не задержатся даже перекусить.

Чтобы сбить жар, на горбуне расстегнули одежду, и Пинхас обильно протер водкой его шею, грудь живот и спину. Весил горбун, точно десятилетний ребенок, ворочать его не составляло труда.

 К утру он пришел в себя и лежал, весь преображенный, со светящимся лицом, как лежат умирающие, когда тело уже закатывается за горизонт, и душа, получив, наконец, полную власть, лучится через черный занавес материальности.

Утро выдалось на редкость ненастным. Потеплело, и земля, обильно смоченная дождем и мокрым снегом, превратилась в сплошное болото. А дождь все не унимался, продолжая мерно стучать по железной крыше шинка, и занавешивать оконные стекла длинными струйками сбегающей воды. Гостей не предвиделось, такую погоду даже самые заядлые путники предпочитают пересидеть в сухой комнате у теплой печки.

 Двора-Лея принесла больному тарелку куриного бульона.

– Вот, давайте я вас покормлю. Самое лучшее лекарство. Сразу на ноги поставит.

– Простите, – слабым голосом ответил горбун. – Наверное, меня от колбасы так прошибло. Последнее время мясо редко доводится в тарелке увидеть, в основном хлеб да вода. Старого урода мало кто жалеет…

Двора-Лея села на табурет возле кровати и взяла в руки ложку.

– Вы ослабли от жара, устали от скитаний. Поживете несколько дней у нас, а там придумаем что-нибудь, найдем для вас постоянное место.

– Спасибо, вы очень добры, – горбун тяжело вздохнул. – Только поздно, слишком поздно.

 Он замолчал, насупился, словно человек, напряженно размышляющий над какой-то сложной задачей. Двора-Лея терпеливо ждала, продолжая сжимать ложку в руке.

– Нет, это не от еды, – наконец вымолвил он. – Позовите мужа, я хочу рассказать вам историю своей жизни. Обязан. Примите видуй, мое предсмертное покаяние.

– Куда вы спешите с предсмертным покаянием?! – возразила Двора-Лея. – Есть еще время. А видуй Всевышнему говорить нужно, а не нам.

– Он и Его народ – одно целое, – ответил горбун. – Если я вам не расскажу, никто не узнает, что со мной произошло. А надо, чтобы знали. Позовите мужа, пожалуйста, выполните просьбу умирающего.

Встревоженная Двора-Лея поднялась с табуретки и, забыв положить ложку, пошла за мужем.

– Зовут меня Залман-Шнеур, я родился много лет назад в Куруве, и давно был обязан поведать о перипетиях своей судьбы,– начал горбун, когда Пинхас с женой уселись возле его кровати. – Был обязан, да стеснялся. Вернее, стыдно было, потому и молчал. А сейчас не до стыда. Вечность дышит в затылок.

Видите, какой я. С детства рос ущербным, кто только надо мной не насмехался, причем жестоким образом. Дети вообще беспощадные существа. До тринадцати лет Божественная душа в них дремлет, а вот животная гуляет вовсю.

Отец меня, как я сейчас понимаю, стеснялся. Думаю, кто-то сказал ему, что такие уроды рождаются в наказание за скрытый грех. Человек совершает проступок в тайне, думая, будто никто не узнает, а Всевышний выставляет его на всеобщее обозрение.

Мать, наверное, меня любила таким, каким я уродился, но я ее плохо помню, она умерла, когда мне не исполнилось и трех лет. Родных братьев и сестер у меня не было, родители, когда увидели, что у них получилось, побоялись заводить еще детей. А может, просто хотели выждать немного, да не успели.

 После смерти матери отец почти сразу женился, и моя мачеха стал рожать ребенка за ребенком. Она была неплохой женщиной, но у нее хватало возни со своими детьми, до урода руки не доходили. Нет, она относилась ко мне ровно, не обделяла, но о любви, даже о простой теплоте говорить не приходилось.

Что меня ждало в родном доме? Ничего, кроме холода и пустоты. Чтобы проломить стенку, вырваться из замкнутого круга отчуждения, надо было совершить что-то необычное. И я попробовал идти по проторенной дороге учения. Просто ничего другого не знал. Стал сидеть над Торой, как ненормальный.

Мой день проходил так: после вечерней молитвы, когда все расходились на ужин и в опустевшем бейс-мидраше воцарялась тишина, я съедал кусок хлеба солью, запивал холодной водой и занимался часов до восьми. К этому времени в бейс-мидраш собирался рабочий люд. Простые евреи, которые целый день трудились для пропитания семьи, а вечером приходили послушать урок.

Я просил сторожа разбудить меня, перед тем, когда он после завершения последнего урока отправится домой. Спал я на деревянной лавке в углу, подложив под голову старый талес и прикрыв рукой глаза от света. Кому-то такой сон мог показаться сплошным мучением, но я засыпал, едва успев улечься.

Около полуночи все расходились, я поднимался на биму, возвышение посреди бейс-мидраша, и стоя принимался штудировать Талмуд до самого рассвета. Стоял специально, чтобы не заснуть. Но спать почти не хотелось, учеба меня захватывала от стоптанных каблуков до кончика картуза. Иногда я так увлекался, что отрывал голову от книги, лишь услышав голос чтеца, начинавшего утреннюю молитву.

 Из бейс-мидраша я почти не выходил, и ел и спал в нем. Ел только черный хлеб и лук с солью, а спал часа по три в сутки, и всё оставшееся время молился и учился. Лишь субботнюю ночь, по обычаю знатоков Писания, проводил дома, в своей постели.

 Такой распорядок очень устраивал мою мачеху и ее детей. Они были только рады видеть меня как можно меньше. Их радость стала бы полной, если бы я провалился под лед, переходя через речку, или стал бы жертвой нападения разбойников. Но об этом оставалось только мечтать…

После  трех лет напряженных занятий Талмудом я стал искать что-нибудь еще и обнаружил множество книг, рассказывающих о завораживающих внимание вещах. В моих руках побывали книги об устройстве рая и ада, о бесах и демонах. Честно признаюсь, после их прочтения мне казалось жутко ночью в пустом бейс-мидраше.

 Книги говорили условным языком примеров и сравнений. Я изо всех сил пытался понять, что символизируют бриллиантовые стулья и дворцы из червонного золота в раю, для чего они нужны бестелесной душе? Еще непонятнее были райские яства, кушанья, о вкусе которых не в силах вымолвить язык! Истекающие пахучим шмальцем гуси, старое ароматное вино, виноградные гроздья, дающие молодое вино по тому вкусу, что хочешь. Понятно, что речь не идет о настоящем смальце и вине, их вкус недостижим истлевшему в могиле языку. Но что имеется в виду под этими образами, книги не говорили.

Я узнал многое про ад: о праще, которая швыряет грешника с одного конца ада до другого, о повадках ангелов смерти и пытках, которыми они истязают грешников после смерти.

Книги эти я держал подальше от посторонних глаз, вытаскивая их только после того, как все покинут бейс-мидраш. Однажды я пренебрег мерами предосторожности, будивший меня сторож немного задержался и увидел эти книги. Его прорвало, как плотину в паводок. Несколько вечеров подряд он безудержно рассказывал мне истории о дурном глазе, о бесах, демонах, водяных и колдунах. Он считал себя большим знатоком всех этих мрачных и бессердечных вещей, не подозревая, что я с трудом сдерживаю раздражение, слушая его нелепые выдумки.

Постепенно я перешел на философские сочинения, хорошенечко проштудировав «Море невухим»[1] и «Кузари»[2], взялся за каббалу. Почти на год я погрузился в скрытую мудрость и учился писать камеи, говоря всем, что провожу ночи над Талмудом.

В результате я стал панически бояться темноты. Как сказано, больше знаешь, большего боишься. Теперь по ночам я зажигал свечи во всех светильниках, их стало уходить порядочно, за что мне не раз влетало от старосты бейс-мидраша. Потом он почему-то успокоился и перестал меня терзать. Лишь спустя время я узнал, что мой отец вызвался платить за все сожженные мною свечи.

С каждым днём я становился всё более благочестивым. Совсем не ел мяса и рыбу, только чёрный хлеб и по субботам немного супа и каши без масла. Во время молитвы я часто плакал, а с наступлением субботы искренне радовался. Помню, как идя домой, я смотрел на людей на улице с жалостью и снисхождением. Что они знают? Что они учат? Как можно жить, не понимая, чем отличается ор совев от ор мемалэ[3]?

За три года непрерывных занятий я приобрел немалое количество знаний, научился хорошо писать камеи, и считал себя уже чуть не праведником. Пришло время ломать оковы и пробивать ворота. Если до сих пор я помалкивал, предпочитая не вступать в споры по поводу Учения и Закона, то теперь решил не стесняться и начать говорить.

Споров в бейс-мидраше хватало. Собственно, сама система обучения строилась на споре. Споры начались еще у мудрецов во времена Храма, перешли в Вавилон, где, будучи записанными, получили название Талмуд, и продолжаются по сей день. Каждый уважающий себя раввин считает святым долгом оспорить мнение предшественников или найти в них некую лазейку, на которой он может выстроить здание собственного авторитета.

 Но со мной все выглядело наособицу. Стоило мне открыть рот и начать излагать свое мнение, как лица людей, до сих пор благосклонно прислушивавшихся к словам собеседника, вдруг менялись. Я это видел по глазам, по кривым усмешкам, по презрительно опущенным уголкам губ. Похоже, они относились ко мне так же, как я относился к простым людям на улице. Да-да, жалость и снисхождение стали моим уделом в лучшем случае, а в худшем собеседники почти не скрывали пренебрежения.

И все потому, что я был уродом, горбуном с непропорционально большой головой и тонким голосом кастрата. К человеку с такой внешностью невозможно относиться уважительно. Будь я носителем известной раввинской фамилии, сыном или родственником какого-нибудь хасидского ребе, все выглядело бы иначе. Но я был никто, и должен был оставаться никем.

После полугода безуспешных попыток я понял, что дорога эта закрыта. Меня не хотят слушать и потому не услышат, какие бы правильные слова я ни произносил. Невыносимые обида и горечь переполнили мою душу. Даже во рту постоянно было горько, я пытался запивать горечь сладким чаем, но она возвращалась сразу после опорожнения чашки.

 Душно мне стало на этом свете, тесно и муторно. Душа искала выхода, и я попробовал пойти путем запрещенного тайного знания. Есть в наших книгах вещи, о которых говорится только вскользь, намеком. Умный не спросит, дурак не поймет. Книги предостерегали, смутно говоря про смертельную опасность, но мне уже было все равно. Я бился о мир, словно птица, залетевшая по ошибке в комнату, бьется о стены, оконное стекло, потолок, пытаясь вырваться из плена.

 Запрещенное знание открылось под моим напором, точно бонбоньерка с конфетами. И картина оказалось более чем завлекательной. Меня повело, потащило, завертело, будто в водовороте. Полгода я прожил ни здесь и ни там. Одной ногой в мире реальности, другой среди плывущих образов иного мира. А через полгода началось ужасное, – то, о чем предупреждали книги. Я стал их видеть.

Да-да, видеть мазикин, вредителей, про которых в Талмуде написано, что они окружают человека, как канавка для полива окружает дерево. Вид у них,  действительно, был ужасный, но меня они не пугали. Я должен был бояться, а не боялся. Наоборот, пытался заговаривать с бесами и демонами, но они не обращали на меня внимания, проходили, как мимо пустого места.

Поначалу я предположил, будто они меня действительно не видят, но потом понял, что выученная мною Тора отталкивала их, не давая приблизиться. Дух святости для бесов – что нож острый, а ко мне за эти годы прилепились кое-какие искры.

В общем, опять неудача. Куда бы я ни бросился, чем бы ни занялся, везде одно и то же: полный провал. Очень не хотелось признавать, но мир раз за разом тыкал меня носом в одну простую истину: я никому не нужен.

«Не было у меня ни семьи, ни товарищей, – думал я, – и никогда не будет, потому что ни одна девушка не согласится выйти замуж за урода, и дружить с ним никому не интересно». Чем больше я об этом думал, тем сильней мной овладевала злоба. Большая и настоящая, под самое горло, такая, что дышать иногда не давала. Только поделать со всем этим я ничего не мог, лишь зубами скрежетать от беспомощности. Как жить, куда себя деть дальше – в голову не приходило. И вдруг все решилось само собой.

Когда мне исполнилось восемнадцать лет, мачеха сказала:

 – Ты уже большой, должен кормить себя сам. Хватит сидеть на шее у отца, он и без того очень тяжело работает, чтобы прокормить семью.

 Само собой разумелось, что я в семью не входил, семья – это была она и ее дети.

Ох, как мне стало обидно! Сколько я там съедал? Пару кусочков черного хлеба, да кашу без масла? Ходил в отцовых обносках, рваных сапогах, промокавших от малейшего дождика, спал на истертых простынях, укрывался половиком. Будь у меня тогда под рукой нож… Хвала Всевышнему, что его рядом не оказалось.

Отец отвел меня к шорнику.

– Хорошее ремесло, – сказал он, отдавая меня в рабство. – Научись, сын, оно тебя прокормит.

Сказал и ушел. А я остался жить в мастерской шорника. С восхода до заката работал, а потом спал там же, на стопках смердящих невыделанных кож. Шорник и его жена отнеслись ко мне теплее, чем родной отец и его жена. Кормили тем, что ели сами, дали хоть и поношенную, но еще крепкую одежду и целые сапоги, так что я, наконец, перестал бояться луж.

Работал я за еду, ночлег и обучение. Практически не покидал мастерскую, выходил только на молитвы в синагогу. Да и что искать на улице? Не было у меня ни друзей, ни родных, только одна работа. В дом к отцу я попадал лишь на праздники, по субботам шорник к себе приглашал. Его жена очень меня жалела, все спрашивала, какие кушанья я люблю, стелила мне двойную перину, а за столом подкладывала лучшие кусочки.

Скучно мне не было, десятки прочитанных книг сидели в моей памяти, стоило закрыть глаза и сосредоточиться, как их содержимое само собой всплывало в голове. Но на книги я почти не отвлекался, за последние годы им было отдано достаточно времени. Увы, книжная премудрость не принесла ни душевного покоя, ни материального достатка, ни людского уважения. Надо было пробовать другой путь.

Все силы своего ума и все усердие я приложил к тому, чтобы освоить ремесло шорника. И я научился, причем очень быстро. Лучше всего у меня стали получаться кнуты. Ладные выходили, сами в руку ложились. Наверное, оттого, что я бы с наслаждением отстегал весь это проклятый мир, да не получалось. Вот злость в кнуты и уходила, а в кнуте она самое главное.

 Через полтора года я так освоил ремесло, что решил открыть собственную мастерскую. Но откуда взять деньги на обзаведение? От матери остались серьги с янтарем, еще бабушкины, по наследству полученные. Они мне принадлежали, по праву, по совести, а не мачехе. Я не стал просить, унижаться, просто взял, продал и открыл свое дело. Из дому ушел, переселился в мастерскую, там работал, там ел, там спал, как привык у шорника.

Конечно, и отец и мачеха поняли, кто взял серьги, но слова не сказали. Были рады-радешеньки от меня избавиться. Я, честно говоря, ожидал скандала, разбирательств, выяснения отношений, а когда понял, что они на все готовы, лишь бы не видеть меня в своем доме, еще горше стало. Не раз и не два хотел бежать на речку топиться. Зачем такая жизнь, ради чего страдать? Но сдержался, вытерпел. Только сердце пеплом покрылось.

Зато дело у меня пошло, покатились заказы и продажи. Я придумал вшивать в кнут камею, наговор, взятый из тайных книг. Возница только им щелкал, как лошади начинали нестись, словно сумасшедшие. Ко мне в мастерскую очередь образовалась, вперед на многие месяцы. Я взял помощника, потом двух. Они делали основную часть работы, я только доводил почти готовые кнуты. По вечерам, когда помощники расходились по домам, запирал дверь и вшивал камеи.

 Деньги у меня завелись, много денег. Девать их мне было некуда, поэтому они собирались и собирались. Вместе с деньгами начали появляться и предложения от сватов. Предлагали мне не ахти каких девушек, но предлагали. Только я хорошо понимал, что не я им нужен, а мои деньги, достаток. Девушка, которая из-за денег готова выйти за урода… к чему мне такая жена?

В какой-то момент я осознал, что среди людей меня ничего не ждет. Простые евреи стали мне противны и неинтересны. А ученых я ненавидел лютой ненавистью. За высокомерие. За бесчувственность. За мою растоптанную судьбу. Ох, с каким бы удовольствием я отомстил бы этим зазнайкам. Но как?

И однажды меня осенило: нужно стать демоном. Не человеком на службе у демонов, а самим демоном. Уйти из этого мира, перебраться через реку. Не один день я провел над книгами в поисках лазейки, но ничего не нашел. Были истории о том, как человек становился слугой демона, колесницей его желаний, но нигде и никогда не упоминалась возможность стать другим.

«Не может быть, – думал я, – чтобы эта дверь была закрыта».

Увы, ни книжные раскопки, ни осторожные расспросы не дали результата. Это знание было плотно укрыто от посторонних взоров. Да-да, именно так, ведь речь шла о величайшей тайне, о переходе из одной духовной сущности в другую. Ответ почти наверняка был в тех самых книгах, просто надо было сообразить, как его оттуда извлечь.

Наш разум устроен так: задумываясь о каком-нибудь вопросе, мы невольно очерчиваем круг своего внимания. В то, что находится внутри этого круга, мы вникаем глубоко, проникая в самую суть. Находящееся вне его иногда просто не замечаем.

Постижение становится прерывистым, мы воспринимаем реальность отрывками, теряя связь между понятиями, расположенными внутри и снаружи круга. Это тупик, выбраться из которого в одиночку невозможно. Нужен ведущий, человек, уже прошедший по этому пути и способный показать, как увязать между собой отрывки понимания.

Итак, требовался учитель. Человек, умеющий отыскать знание о демонах на страницах книг, и знающий, как установить с ними связь. Издревле эта мудрость была на востоке, у еврейских мудрецов Вавилона. Такого рода учителя, наверняка, до сих пор существуют среди сефардских хранителей тайного знания, скрываясь от любопытных глаз в отдаленных уголках Междуречья. Но ехать так далеко мне не хотелось.

Я попробовал отыскать ведущего поблизости, и, перебрав все доступные варианты, понял, что в Польше его не найти. Добраться до Вавилона стоило невероятного, почти невозможного труда, зато Турция была сравнительно рядом, и жили в ней те же сефарды, близкие к тайне. Не зря Шабтай Цви в конце своих дней перебрался в Стамбул. Счастье надо было искать в столице Османов.

Так я оказался в Стамбуле. Около года прожил у турецкого еврея, тоже шорника. Работал за стол и крышу. Обирал он меня нещадно, я же видел, сколько ему платили за мою работу. Впрочем, он и не стеснялся, хорошо понимая, что идти мне некуда. Но зато спустя десять месяцев я уже вполне изъяснялся по-турецки, и неплохо стал понимать, что к чему.

Двери, разумеется, и тут были плотно затворены. Но все-таки не так глухо, как в Польше, запах просачивался. Я узнал, что в самом сердце Анатолийских гор есть небольшая деревенька, где евреи живут по законам тайного знания. Каким законам, где она находится, никто не мог сказать. Но этого мне хватило, чтобы отправиться в горы.

Год я искал тайных евреев. Преодолел сотни миль горных дорог. Ночевал у обочины, разводил костерок, ужинал и ложился возле огня. Вверх, вниз, вверх, вниз, и ничего. И  ничего, ни малейшего намека. То ли эти тайные евреи хорошо запрятались, то ли истории о них придумали от безделья праздные люди. Кроме мусульманских деревушек, в горах Турции ничего не было.

Мне, как нищему и убогому, в этих деревушках хорошо подавали, так что голодать не приходилось. Ежедневные многочасовые прогулки хорошо укрепили мое здоровье, и это хоть немного скрашивало неудачу поисков. Впрочем, кое-что я все-таки обнаружил – сами горы. Я прямо чувствовал, как по склонам поднимается сила, как от воздуха проясняется голова и раскрывается сердце.

Иногда по ночам, посреди моих уединенных привалов, к огоньку жаловали гости. Да-да, те самые демоны. Всякое они предлагали, но стать их слугой я не соглашался, а на просьбы взять меня к себе они лишь плечами пожимали. Я должен был их бояться, дрожать от ужаса. А я не боялся и не дрожал. Ни повредить, ни наказать меня демоны не хотели. Или не могли. Выученная Тора стала моей защитной стеной, не дала причинить вред.

Рожи у демонов были, и вправду, гнусные. Глумливые кривляки, такие уроды, что у нормального человека сердце бы зашлось от одного вида. Но только не у меня. Я их умел ставить на место, не зря столько лет над старыми книгами просидел. Впрочем, в длинные разговоры демоны со мной не вступали, приходили, предлагали свое и, выслушав мой отказ, исчезали.

В конце концов, я устал от скитаний и решил пожить несколько месяцев спокойной жизнью. Наступила осень, просыпаться по утрам у прогоревшего костра стало холодно. Зори налились желтизной; вороша холодные угли, я невольно озирался по сторонам, и все внутри съеживалось от одиночества.

Куда ни посмотри, вокруг простирались аспидные спины хребтов, острые верхушки гор тянулись вдоль горизонта. Мертвая, словно лежащая вне жизни местность, над которой не властно время, бесконечно далекая от слова и цели. Целью оказались сами горы, наполненные прохладным свежим воздухом. Но дальше бродить по ним не имело никакого смысла, надо было сделать остановку, пережить увиденное, отрешиться от понятого, и лишь потом двигаться дальше. Вернее, понять, в какую сторону нужно идти.

 Как только я принял такое решение, мне тут же улыбнулась удача. Я не то, что бы нашел искомое, но существенно к нему приблизился.

 Село Кушкей располагалось на восточной стороне Анатолийских гор. Несколько сотен домов, и на удивление чистые, ухоженные улицы. Вода в быстрой речке, бежавшей прямо через деревню, была ледяной и очень вкусной. Бронзовые от загара жители Кушкея собирали кривыми ножами желтые охапки пшеницы и ячменя на террасах окрестных гор, разводили мелкий скот, удили рыбу в речке.

Но это не главное, таких деревень в горах можно было отыскать пару десятков. Главным для меня оказался особый язык, на котором переговаривались жители Кушкея. Вернее не переговаривались, а пересвистывались, словно птицы. Свист в горах слышен издалека, и различается лучше, чем голос. Я принялся расспрашивать, откуда это у них.

– Наверное, пастухи придумали пересвистываться через ущелье, или жены высвистывали мужей на террасах?

– Да-да, – отвечали жители. – Скорее всего. Мы и сам уже не припомним, откуда это взялось.

 Но я-то знал, Вернее, догадывался. Про демонов известно довольно много, в том числе и то, что их ноги похожи на птичьи, трехпалые, покрытые морщинистой кожей.

– Где ноги, там и язык, – предположил я и решил остаться в Кушкее.

Путников в горах Турции встречают приветливо, а когда я в знак благодарности за ночлег починил хозяину порванную упряжь, слух об этом моментально облетел все село. Тотчас ко мне сбежались десятки людей, неся в руках сбрую для починки. Выяснилось, что местный шорник умер год назад, а новый так и не появился – жить в такой глухомани мало охотников. В Кушкее починкой упряжи занимались все понемногу, кто во что горазд. Чинили неумело, лапотно, поэтому шорник был им нужен просто позарез. За неделю я справился со всеми срочными починками, а потом ко мне пришел мухтар, глава совета деревни.

– Все дадим, только останься в Кушкее.

 Я поломался для вида и дал согласие.

 Мухтар отвел меня в пустующий дом на краю деревни, с видом на ущелье. Горы до самого горизонта, а вдали заснеженная вершина Арарата. Станешь на порог, обведешь взглядом окоем и, точно зачарованный, надолго забываешь обо всем.

Пока я наслаждался видом, мухтар куда-то исчез, но вскоре вернулся, погоняя крепкого мула, запряженного в скрипучую арбу. В арбе было все необходимое для жизни, кое-какая мебель, кровать с соломенным тюфяком, одеяла, подушки, полотенца, кухонные принадлежности.

И началась у меня счастливая, блаженная жизнь. Наверное, самые лучшие дни на своем веку я провел именно там, в доме на краю горной деревни.

Примерно с неделю я приходил в себя, отсыпался в нормальной кровати, не спеша, готовил еду и медленно, со вкусом поглощал. Много часов проводил на скамье, бездумно глядя на горы.

 Подобно мне, возле соседнего дома день-деньской сидел на низенькой скамеечке у ворот морщинистый старик по имени Айдын. Он тоже часами смотрел на горы, и сияние снежных вершин отражалось в его потускневших от жизни глазах. Поначалу мы просто обменивались пожеланиями доброго утра и общими фразами, принятыми у соседей. Затем осторожно, чтобы не вызывать подозрений, я принялся расспрашивать Айдына про жизнь в Кушкее, обычаи и привычки жителей. Старик отвечал не очень охотно, но поскольку собеседники его не баловали, беседу все-таки поддерживал. Исподволь, потихоньку, я добрался до птичьего языка.

Меньше всего на свете я ожидал услышать то, что рассказал Айдын. Оказывается, несколько сот лет назад в Кушкее обосновались беженцы из Испании. Султан привез их на военных кораблях, спас от преследований католических священников и разрешил селиться в любом месте. Они были так напуганы, что забрались высоко в горы. Вот эти беженцы и научили местных жителей птичьему языку. Его придумали еще в Испании, дабы сбивать с толку соглядатаев, шпионивших за каждым их шагом.

– Они были похожи на тебя, – сказал Айдын. – Дед рассказывал, что по утрам он видел их с такими же черными коробочками на голове.

– И где они сейчас? – вскричал я в величайшем волнении.

– Большая часть осталась в Кушкее, их потомки до сих пор живут тут. Переженились с местными и стали, как мы. Моя покойная жена была из таких. А часть самых заядлых, самых верующих, захотела жить отдельно, по своим законам и ушла за хребет.

 – А куда, куда?

– Не знаю. Ушли и не вернулись. Наверное, живут где-то в горах.

– А что-нибудь еще о них известно?

– Ничего. Давно это было, очень давно.

Тогда я понял, откуда в Стамбуле взялась легенда о поселении евреев, живущих по своим тайным законам.

Сообразив, что останусь в Кушкее надолго, я стал устраиваться со всей основательностью. Достал пергамент, чернила, написал мезузу и повесил на дверь. Сейчас мне самому непонятно, как сочетались во мне желание стать демоном и приверженность традиции. Но человек странное существо, в нем уживается даже то, что, казалось бы, не может сосуществовать рядом.

 На хлеб я зарабатывал тем же ремеслом, по своему обыкновению вплетая камеи в сбрую, которую чинил. Закончив с починками, стал тачать новую. Брал немного, поэтому от покупателей отбою не было, вся деревня выстроилась в очередь на покупку новой упряжи.

А я себе рассматривал, выспрашивал, выглядывал. Все-таки странная это была деревня. Вроде мусульманская, с муллой и красивой мечетью, только молиться в нее почти никто не ходил, и муэдзин пел, по моему разумению, лишь для вида, Это были не истошные вопли, поднимавшие мертвого из постели, как в Стамбуле, а осторожное пение, длившееся несколько коротких минут. Мол, кто услышал, тот услышал, а больше и не надо.

Так вот, почти никто и не слышал. Почему? Я не решался спрашивать без обиняков, пока сам мулла не позвал меня в гости. Идя к нему, я изо всех сил пытался представить, о чем будет наш разговор. Мулла и мухтар вдвоем управляли деревней, перечить им никто не смел. С мухтаром у меня сложились хорошие отношения, возможно, потому, что упряжь для его семьи я чинил бесплатно. Теперь оставалось понять, чего хотел от меня мулла, ведь у него не было ни домашней скотины, ни упряжи.

– Ты же из евреев? – спросил мулла, едва я успел переступить порог его дома.

– Да, – сказал я. – Только из европейских. Мы похожи на ваших, но во многом отличаемся. Как братья отличаются один от другого.

– Один шайтан, – улыбнулся мулла. – Вы мудрый народ, а мне нужен толковый помощник для распутывания бытовых споров. Кади, судьи настоящего, у нас нет, вот мне приходится не только вести молитвы, но и без конца утихомиривать спорщиков. Я надеюсь, ты не откажешься мне помочь?

 Мулла как будто бы спрашивал моего согласия, но его тон не оставлял сомнений, что речь идет о приказе.

– Хорошо, – сказал я, склонившись в вежливом поклоне. – Буду рад помочь вам, уважаемый мулла. Когда велите начинать?

– Прямо сейчас, – ответил мулла. По его лицу расплылась довольная улыбка. Было видно, что мой почтительный тон и смиренная поза пришлись ему по нраву.

 – Не думай, что это доброхотное деяние, – продолжил мулла. – За свой труд ты будешь обеспечен всем необходимым, от воды до дров. Мой помощник в какой-то мере я сам, понимаешь? Поэтому он должен пользоваться всеобщим почетом и уважением, и не думать о еде назавтра.

Так я стал помощником по судебным разбирательствам, а по существу кади Кушкея. Мулла, при близком знакомстве и совместной работе, оказался на редкость тупым человеком. Хорошим, не злобным, но мало знающим и к тому же лишенным природной смекалки. Врожденная сообразительность, часто помогающая восполнить недостаток образования, у него отсутствовала напрочь.

 Для меня, человека, помнящего наизусть десятки страниц Талмуда, проблемы жителей Кушкея казались незамысловатыми. Мулла был просто в восхищении от легкости, с которой я отвечал на каверзные, с его точки зрения, вопросы. Разумеется, ответы он оглашал сам, на следующий день, после длительного размышления и, само собой, без моего присутствия. Жителям оставалось лишь судачить о духе мудрости, внезапно снизошедшем на муллу. Впрочем, в Кушкее быстро сообразили, кому мулла обязан внезапному просветлению, и уважение ко мне возросло безмерно.

Сам же мулла, несмотря явные преимущества его нового положения, все же не переставал бросать в мою сторону настороженные взгляды. Восточный человек постоянно опасается какой-нибудь каверзы. После многих лет жизни в Турции, я могу сказать, что в этой стране правильно и справедливо ожидать подвоха от малознакомого человека. Подозрительность муллы полностью рассеяла история с кинжалом.

Через Кушкей вела дорога на перевал. Небольшие караваны делали в деревне последнюю остановку перед крутым подъемом. И те, кто спускались, возвращаясь, тоже останавливались в Кушкее. Как правило, путники ночевали в караван-сарае, месте известном, безопасном и надежном со всех точек зрения. Именно в нем и произошел тот самый случай.

Однажды ранним утром прибежал ко мне слуга муллы, с приказанием явиться немедленно. Я отложил сбрую, которую чинил, сменил одежду и поспешил выполнить приказание. Мулла ждал меня в задней комнате своего дома и шепотом объяснил положение.

Накануне вечером один из постояльцев спрятал пояс с деньгами в своей комнате под подушкой и ворохом одежды и пошел в хамам, баню, которая была тут же в караван-сарае. Вернувшись, он первым делом ощупал пояс. Плотная колбаска золотых монет была на своем месте. Распаренный гость блаженно заснул. Когда же утром он стал одеваться, то обнаружил, что кто-то подложил ему в пояс кусок деревяшки, на ощупь не отличавшийся от столбика монет. Сделать это мог только хозяин караван-сарая, других гостей в тот день не было.

Хозяин, человек весьма солидный и очень уважаемый, вытаращил глаза от изумления.

– Я…я… я взял твои деньги?! – он едва не утратил дар речи. – Да как ты смеешь меня подозревать, позорить мое честное имя?

Гость потащил хозяина к мулле, тот выслушал каждого, затем развел по разным комнатам и послал за мной.

– Сделаем вот что, – сказал я и разъяснил мулле план действий. Тот пришел в восторг, и мы сразу приступили. Мулла велел слуге привести хозяина. Тот удивленно посмотрел на меня

– Он здесь совсем по другому поводу, – небрежно просвистел мулла. – Сейчас я отвечу на его вопрос, он уйдет, и потом мы с тобой продолжим.

Я к тому времени уже неплохо понимал птичий язык, но, разумеется, сделал вид, будто ничего не понимаю.

 Мулла стал что-то шептать мне на ухо, какую-то белиберду, я кивал с видом величайшего почтения, а в конце рассыпался в благодарностях.

– Ну, что ты еще хочешь? – важно спросил мулла на прощание.

– Я бы очень хотел получить на полчаса прекрасный кинжал вашего уважаемого гостя, – сказал я, указывая на хозяина караван-сарая. – Мой совсем затупился, а мне необходимо срочно завершить важную работу.

– Ту я ничем не могу тебе помочь, – ответил мулла. – Если только наш уважаемый гость окажет тебе любезность…

– Конечно, конечно, – зачастил хозяин караван-сарая, отстегивая кинжал.

– Огромное спасибо! – воскликнул я. – Солнце не успеет прикоснуться к вершине перевала, как я верну вашу драгоценную вещь в целости и сохранности.

Выйдя из комнаты, я подозвал слугу муллы, велел ему бежать что есть сил в караван-сарай, и попросить жену хозяина дать ему сверток с деньгами, которые он вручил ей сегодня утром. Для достоверности своих слов он должен был показать личный кинжал хозяина двора.

Слуга опрометью кинулся выполнять поручение, а я подошел к двери, послушать, о чем говорит мулла с виновником торжества. Беседа, которую вели достопочтенные члены общины, касалась важных общественных дел Кушкея. О пропавших деньгах даже не упоминалось, тон разговора был уважительный, собеседники степенно высказывались, не торопя друг друга.

Слуга вернулся через четверть часа и вручил мне сверток вместе с кинжалом. Я удостоверился, что внутри действительно лежат золотые монеты, спрятал его в карман и с возгласами признательности переступил порог комнаты.

Рассыпаясь в благодарностях, я вернул кинжал хозяину постоялого двора и сделал вид, будто хочу уйти, но мулла остановил меня.

– Я вспомнил, что упустил одну существенную подробность, – важно произнес он. – Пойдем, ты должен это услышать с глазу на глаз.

Мы вышли из комнаты, и мулла свистящим шепотом выдохнул:

– Ну?

Вместо ответа я протянул ему сверток.

Все уладилось в тишине и тайне. Гость получил свои деньги и поспешил отбыть из Кушкея, а хозяин караван-сарая понял, что произошло, только вернувшись домой. Поскольку дело не было предано огласке, он тоже предпочел молчать. Впрочем, что еще ему оставалось?

 После этого случая мулла преисполнился к своему помощнику благорасположения и признательности, и его приязнь впоследствии сослужила мне добрую службу.

Прошел год. Я продолжал жить уединенно, виделся только с селянами, приносившими для починки старую сбрую или заказывавшими новую упряжь. Моим главным и чуть ли не единственным собеседником был сосед, Айдын. Я присаживался рядом на скамеечку и долго молчал вместе с ним, любуясь видом гор. Потом, слово за слово, словно первый весенний ручеек, по капельке вытекающий из-под снега, начинала завязываться беседа.

Впрочем, все было не совсем так гладко, как я рассказываю. Поначалу Айдын отвечал односложно или отмалчивался. Случалось, он поднимался со скамейки и ковылял домой. Ходил он с трудом, грузно опираясь на увесистую сучковатую палку. Похоже, ее просто отпилили от дерева, отломали ветки и отдали деду. Как-то раз я без долгих разговоров забрал у него эту палку, спилил сучки, заполировал древесину, высверлил в ручке небольшое отверстие и надежно запрятал в нем камею.

– Что это такое ты натворил? – с подозрением спросил Айдын, принимая от меня палку.

– Ничего,– простодушно ответил я, – немного пригладил вашу палку. Надеюсь, теперь с ней станет ходить легче.

Результат не заставил себя ждать. Айдын встал, сделал несколько шагов и с удивлением поглядел сначала на палку, потом на меня. Затем, не сказав ни слова, двинулся к дому. Прежняя грузность исчезла, он уже не наваливался на палку всем телом, а ставил ее перед собой, словно нащупывая дорогу. Не дойдя до дома, он развернулся и пошел ко мне.

– Ты колдун? – спросил он, глядя прямо на меня.

– Нет! – возразил я. – Наша вера запрещает заниматься колдовством.

– Тогда слово знаешь. Я словно помолодел на десять лет.

С того дня Айдын будто подменили, из хороших знакомых мы превратились в близких друзей. Теперь наши беседы длились по несколько часов, ведь ни у меня, ни у старика не было никаких срочных дел. Дед охотно отвечал на вопросы, и все мои знания про жизнь в горах я почерпнул у него.

– Айдын, значит – просвещенный, – повторял он. – А просвещенный – это не тот, кто сам просветился, а тот, кто несет свет другим людям. И неважно, сколько там у него этого света, важно, что он щедро им делится.

Случалось, что во время разговора он надолго замолкал, приподняв голову и устремив взгляд на горы. Я терпеливо ждал, наблюдая, как в его глазах отражаются проплывающие над нами облака.

– О чем ты думаешь? – спросил я однажды.

– Я так долго живу, – ответил Айдын, – что пережил даже свои желания. Мое сердце опустело, словно горы зимой. В нем не осталось ни друзей, ни врагов. Ни любви, ни ненависти, голые склоны, покрытые снегом.

– Избавиться от злобы, простить врагов, это большое достижение, – сказал я.

– Никого я не прощал, – усмехнулся Айдын. – Я их просто пережил.

– О чем же думает человек с пустым сердцем? – спросил я.

– О смерти, – ответил Айдын. – Я думаю о смерти.

– О ней думают все, – сказал я. – Тем более люди твоего возраста.

– Думают, но не так, – произнес он после долгой паузы. – Большинство людей думает, будто смерть начинается в старости, когда тело стареет и не может бороться с болезнями. Лекарства перестают помогать, врачи разводят руками, и человек решает, что смерть заключила его в свои объятия.

– Разве они не правы? – деланно удивился я, желая узнать, что думает об этом Айдын.

– Почти все люди мечтают спастись от смерти. Очень неразумное, детское желание. Тому, кто родился, предстоит умереть. По-другому и быть не может, так заведено. То, что началось, обязано завершиться. Если ты хочешь спастись от конца, ты обязан избежать начала.

– Что ты такое говоришь? – уже по-настоящему удивился я. – Объясни подробнее.

– Я не мастак беседовать на такие темы, – вздохнув, ответил Айдын. – Поговори с муллой, он тебе все подробно растолкует. Если сочтет тебя готовым.

Я побежал к мулле. Внутри у меня все дрожало от возбуждения. Впервые за годы поисков я напал на серьезный след.

– Зачем ты хочешь знать о смерти? – спросил мулла. – Тебе это знание ничего не даст.

– Но почему не даст? – удивился я.

– Потому, что ты не один из нас, – многозначительно произнес мулла и замолк. Мое сердце забилось, словно после долгого бега.

– Ну да, я еврей, а вы мусульмане. Но вы же, уважаемый мулла, и раньше об этом знали.

– Не о том речь, – сказал мулла. – Ты подступил к истинному знанию, и я обязан тебя предупредить.

– О чем?

– О том, что ты обязан молчать. И о том, что, узнав, ты переступаешь порог и становишься одним из нас. А это навсегда. Вот и подумай, готов ли ты.

– Готов, готов! – чуть не закричал я.

– Я знаю, что готов, – ласково ответил мулла. – Ты ведь не случайно оказался среди нас, не случайно остался в Кушкее, не зря стал моим помощником. Ты услышал зов Владыки гор и пришел.

– Кого-кого? – переспросил я.

– Владыки гор, настоящего хозяина мира.

– Но как же так, это ведь не совпадает с шариатом?

Мулла улыбнулся.

– А мы не мусульмане. Мечеть, Коран и все прочее лишь для вида, чтобы не приставали. Наша вера очень древняя, как эти горы, мы живем здесь со дня потопа. Ковчег с первыми людьми пристал совсем недалеко от нас, на склонах Арарата. Вот с тех пор мы тут, и веру нашу исповедуем.

– И в кого же вы верите?

– Я же уже сказал тебе, во Владыку гор. Ему поклоняемся, с ним живем. Самая правильная, веками проверенная вера. Что нам какой-то Мухаммед?

Я молчал, втайне радуясь своему решению поселиться в Кушкее.

– Итак, ты прикоснулся к истине, узнал главную тайну. Сейчас я могу ответить тебе на вопросы о смерти. Спрашивай.

Это был совсем не тот туповатый мулла, с которым я виделся каждый день на протяжении целого года. Передо мной сидел сбросивший личину, уверенный в своей мудрости человек.

– Я бы хотел узнать как можно больше о смерти.

– Хорошо, – начал мулла. – Молчи и слушай.

Он помедлил несколько мгновений, показавшихся мне длинными, будто субботняя молитва, и начал.

– Все в этом мире умирают, но почти никто не умирает правильно. Достойная смерть – самый главный поступок в жизни, и к нему надо готовиться с самого рождения. Смерть не менее важна, чем жизнь. Иными словами, жизнь – не что иное, как подготовка к правильной смерти.

 – А как нужно готовиться? – не выдержал я.

– Смерть – это проверка, испытание. Если ты правильно жил, то сумеешь и правильно умереть. Разве может быть правильной смерть у того, чья жизнь была пустой растратой?

– Но что делать, как правильно жить? – вскричал я.

– О! – улыбнулся мулла. – Наконец ты заговорил по существу. Умение жить состоит в том, чтобы пройти по жизни успешно. Научиться в ней всему, чему учат жестокие испытания и огонь пожирающих человека страстей. Если он сумел извлечь из всего этого необходимые уроки, перед ним открывают дверь в высший класс. Это значит, что он больше не будет вынужден проходить через муки рождения и смерти.

Ты хочешь спросить, как это сделать? Ответ прост: никогда не действуй в поспешной неосознанности. Не позволяй ничему в твоей жизни случаться самому по себе. Ты ее единственный владелец, и тебе решать, что приводить в действие, а что нет. Смотри на любое, самое мелкое событие дня с твердостью, действуй осторожно и с мудростью.

Мулла замолк, многозначительно глядя на меня. «Ну что, теперь ты понял? – было написано на его лице. – Понял, к каким глубинам мудрости прикоснулся, над какой тайной для тебя приоткрылся занавес?»

 Честно говоря, я с трудом заставил себя удержаться от ответа. Все эти мудрые словеса были не более чем пустой болтовней, рассчитанной на неграмотных горцев, в жизни своей не державших в руках серьезных книг. Я мог бы с легкостью сделать из этой околесицы фарш, но вовремя сдержался и продолжил расспросы.

 – Досточтимый мулла, – изображая трепет неофита, произнес я взволнованным голосом. – Вы говорили о тайне жизни, но я ведь спрашивал о смысле смерти.

– Смерть – это процесс, – важно пояснил мулла. – Человек начинает умирать с момента зачатия, каждый день, мало-помалу приближаясь к смерти. Она – конец процесса умирания. Вернее, конец начал, ведь самое интересное начинается после того, как человек отворит эту дверь. Незавершенные, ненасыщенные желания будут требовать нового воплощения, то есть еще одного рождения и еще одной смерти. Но если человек достойно прошел по одной жизни, уразумев, что желания и страсти –  пустой звук и суета сует, он спасется от следующего рождения, то есть избежит смерти. И когда наступит его последний миг, он не будет плакать, точно ребенок, у которого отбирают любимую игрушку. Он встретит ее с улыбкой, и скажет: «Добро пожаловать. Я готов».

Мулла снова сделал многозначительную паузу, глядя на меня. Но я молчал, ожидая, что будет дальше.

– Я рассказал тебе, более чем достаточно, – важно произнес мулла. – Теперь иди и думай. Тебе предстоит большая работа. Владыка гор ждет. Не медли, выходи на дорогу. И не пугайся трудностей, пусть не все у тебя будет получаться, помни – своим слугам Владыка посылает в подарок правильную смерть.

Я рассыпался в благодарностях и распрощался с муллой.

«Похоже, демонами тут и не пахнет, – думал я по дороге. – Они мудрые создания, а здесь убогое идолопоклонство, примитивный дикарский культ. С другой стороны, возможно, демоны и создали его в Кушкее для каких-то своих целей. Каких именно – пока не понятно, но может, со временем что-то прояснится».

В моей жизни ничего не изменилось. Мулла, похоже, не хотел меня торопить, ждал, что я приду еще раз. Наверное, лучше всего после такого разговора было уносить ноги из Кушкея, но на дворе уже стояла глубокая осень, а искать новое жилье в преддверии зимы я не хотел. Надо было дождаться весны и уже тогда выбираться из деревни. Делать в ней мне было нечего.

Не помню, сколько прошло с того дня, но однажды утром зашла, сияя от счастья, внучка Айдына и пригласила на церемонию прощания.

– С кем? – не понял я.

– Дедушка уходит к Владыке, – пояснила внучка. – Получил приглашение! – ее лицо лучилось от гордости. – Да-да, сам Владыка его позвал, и вот он идет.

Мы вышли после полудня: Айдын, одетый по-праздничному и его семья, тоже разряженная в пух и прах. Долго взбирались на вершину скалы неподалеку от деревни. Опираясь на мою палку, Айдын передвигался легче, чем его внуки. Процессия то и дело останавливалась, давая детям и внукам деда перевести дух. Случайно задетый камень уносился в пропасть, и тот, чья нога послала его вниз, невольно замирал на месте, затаив дыхание. Но такое случалось нечасто; тропинка, ведущая на утес, была узкой, но хорошо утоптанной, было видно, что ею пользовались.

На вершине мы оказались, когда солнце уже приблизилось к вершинам гор. Оно светило в спину, и вид перед нами потрясал воображение. Это было очень глубокое ущелье, его каменистые склоны покрывал не выгоревший на солнце изумрудно-зеленый кустарник. Далеко внизу, по дну ущелья бежала горная речка, было видно, как вода пенится, разбиваясь о скалы. Но шум не доносился, расстояние было слишком большим.

Я еще не понимал, что происходит, хотя сердце, догадавшись раньше меня, заторопилось, ускорив свой бег.

Айдын ласково попрощался с каждым членом семьи. Он улыбался, говорил что-то на ухо, обнимал. Мой черед был последним, Айдын дружески положил руку мне на плечо и приобнял.

– Ты пришел издалека, но стал одним из нас. Владыка сказал, что рад твоему прибытию и хочет, чтобы ты остался с нами навсегда. Одна из моих внучек станет твоей женой. Любая, которую выберешь.

Пятеро внучек Айдына, юные девушки, похожие на горных козочек, стояли неподалеку, прислушиваясь к словам деда. Я лишь непонимающе пожал плечами: какое дело эти козочкам до урода чужеземца.

– Ты подумай, подумай, – сказал Айдын, видя мое замешательство. – Я вернусь через три дня, тогда все и обговорим окончательно.

Он похлопал меня по плечу и заковылял к обрыву. Отбросил палку, встал на самой кромке и раскинул руки, словно собираясь лететь. Тут до меня, наконец, дошло. Я бросился к старику, но он сделал шаг вперед и тут же исчез за краем обрыва. Пропасть, распахнув щербатую пасть, поглотила добычу.

 Подбежав к кромке, я упал на колени, на четвереньках быстро подполз к краю, и еще успел увидеть, как Айдын падал, ударяясь о скалы. Спустя несколько секунд его тело рухнуло в речку и скрылось под водой.

Обернувшись, я увидел как дети и внуки погибшего радостно обнимаются. Что за ерунда, что за дичь?!

– Не удивляйтесь, – сказал мне старший сын Айдына, немолодой мужчина с бугристым носом и широко распахнутыми глазами, голубыми из-за отражавшегося в них неба. – Вы все-таки еще недавно в Кушкее и не знаете наших обычаев. Если Владыка призывает человека, он дарует ему бессмертие. Отец не разбился о скалы, он перешел порог и приобрел вечную жизнь.

– Все это пустые слова, – я с трудом удерживался от крика. – Вы позволили старому, плохо соображающему человеку покончить жизнь самоубийством.

– Вовсе нет, – снисходительно улыбнулся старший сын Айдына. – Нам бы всем такую ясность в голове, как у отца. Через три дня он вернется, и вы сможете убедиться в этом сами.

– Вернется?! Какая чушь! Оттуда еще никто не возвращался!

– Это у вас. А у нас возвращаются, да еще как. Каждый, кто уходит к Владыке, спустя три дня навещает родных и близких, рассказывает, что он видел, отдает последние указания. Вот тогда-то мы прощаемся по-настоящему.

– Не может такого быть! – вскричал я в сердцах.

– Наберитесь терпения, – снова улыбнулся сын – Три дня пролетят очень быстро. Поговорите с отцом и сами убедитесь в справедливости моих слов. Надеюсь, после этого вы поймете, что наша вера – истинная, и станете нашим единомышленником.

Я отправился домой в расстроенных чувствах. Впервые передо мной предстал во всем своем уродстве ужасающий лик идолопоклонства. До той поры о человеческих жертвоприношениях мне доводилось только читать в старых книгах. Признаюсь, я с трудом верил этим рассказам, и вот это случилось прямо перед моими глазами.

 Самым ужасным во всей истории было то, что Айдына никто не заставлял, он действовал по своей воле. То есть идолопоклонство полностью вошло в его голову, став частью его жизни и причиной его смерти.

Обо всем этом надо было хорошенько подумать. Я собрался было поговорить о случившемся с муллой, но по совету мудрых книг отложил разговор до завтра, а, проснувшись, понял, что идти к нему нельзя. Я был слишком взволнован смертью Айдына, и презрение к гнусному идолопоклонству, убивающему стариков, могло вырваться наружу. Теперь я уже знал, что мулла вовсе не глуп, и если он распознает мое истинное отношение к его вере, это может обернуться для меня большими неприятностями.

Прошли два дня. Соседи готовились к празднику: мужчины сколотили во дворе навес, поставили под ним столы со скамейками, куда усядутся гости во время торжественной трапезы. Пригнали пять или шесть овец, зарезали, распотрошили, и дочери Айдына взялись за готовку. Кухонные ароматы наполнили мой домик, и от плотных, щекочущих ноздри запахов мясных блюд непрерывно сосало под ложечкой.

Меня, разумеется, пригласили одним из первых. Я согласился, предполагая, что попаду на представление, вроде пуримского, где роль Айдына будет исполнять другой старик или, еще того хуже, его внук, переодетый в дедовскую одежду. Но вышло совсем по-другому.

Я проснулся утром от стука. За окном висел рассветный туман, свистели и перекрикивались опьяневшие от свежего воздуха птицы. Мне снились странные сны и в голове еще блуждали обрывки романтических историй. Плохо понимая, где нахожусь, я поднялся с постели, омыл руки и отворил дверь. На пороге стоял Айдын.

– Чего испугался? – усмехнулся он, завидев мое оторопелое лицо. – Я же сказал, что вернусь через три дня. Сказал и вернулся.

Он отодвинул меня с прохода, вошел в комнату и уселся в кресло, в котором обычно сиживал, навещая меня до своей смерти. Двигался он легко и гибко, словно юноша. Я смотрел на него во все глаза, верил и не верил.

– Я это, я, – усмехнулся Айдын. – Подойди, потрогай.

 Усмешка была мне хорошо знакома, интонации и тембр голоса тоже. И рука была знакомой, такая же сухая и прохладная. Вот только… даже не знаю, как объяснить… но что-то было не так. За прошедший год я провел в беседах со стариком десятки, если не сотни часов, и успел изучить его лицо, манеру говорить до малейших подробностей. Вне всяких сомнений передо мной сидел Айдын, но какой-то иной.

– Где твоя палка, Айдын? – спросил я, хорошо помня, как он отбросил ее в сторону, прежде чем шагнуть в пропасть.

– Она мне больше не нужна.

– Ты встретился с Владыкой гор?

– Конечно! Разве иначе я бы смог вернуться?

– Расскажи, как оно было?

– О, это невозможно передать словами. Неземное блаженство, – Айдын зажмурился и его лицо пошло мелкими морщинками. – Собери самое приятное в своей жизни: сладость пряников в детстве, волшебство первого поцелуя, радость обладания любимой женщиной, блаженство сытости, легкость опьянения, наслаждение умной беседой, торжество победы, отраду исполненной мести, и умножь все это в тысячу раз. Вот что такое один взгляд Владыки гор. А уж беседа с ним, пребывание в его тени приятнее куда больше.

– Мне трудно такое представить, – сказал я.

– Не трудно, а невозможно. Могу лишь тебе пожелать, но пожелать от всей души, подобно мне получить приглашение и удостоиться встречи.

Айдын потер руки, подскочил из глубокого кресла и добавил:

– Прости, хоть наша беседа доставляет мне высокое удовольствие, но пора идти. Семья ждет. Надеюсь увидеть тебя за праздничным столом.

– А когда ты уходишь к Владыке? – спросил я.

– Вот отобедаем, свидимся, обниму детей, поцелую внуков, и пора домой, в дорогу. Ты и представить себе не можешь, насколько тяжела мне разлука с Владыкой. Каждая минута вдали от него – нож острый.

– Зайди ко мне на прощание, – попросил я. – Когда пойдешь обратно. Хоть на минуту, пожалуйста.

– Не обещаю, но приложу усилия, – важно ответил Айдын.

 Он вышел за дверь, легко сбежал по ступенькам и двинулся к своему дому, а я остался стоять на пороге, глядя ему вслед. Мне было о чем подумать.

Айдын никогда не изъяснялся столь выспренне и филигранно. Он был простым горцем, малограмотным человеком, всю жизнь проведшим в тяжелом труде. Речь давалась ему нелегко, он долго подбирал слова, говорил медленно, запинаясь. Слог, которым он только говорил, подобал, скорее, мулле, или кади, или богачу, проведшему многие годы в обществе поэтов и мудрецов. Айдын не мог, не умел так выражаться. Похоже, это был не Айдын, а кто-то иной, принявший его облик. Но кто?

Я весь дрожал от волнения. Похоже, мои поиски все-таки увенчались успехом. Но с какой неожиданной, негаданной стороны подобралась ко мне удача!

 На пиршество я не пошел. Первым делом взял суму и уложил в нее необходимое для странствия. Затем достал пергамент, очинил перо, написал самую сильную камею, скрутил ее в трубочку, зашил в мешочек и повесил на шею. Чувствовал, знал, без помощи Каббалы не обойтись.

 Когда из соседнего двора стали доноситься радостные крики, я понял, час пробил. Из окна было хорошо видно, как окруженный домочадцами Айдын вышел из калитки и начал прощаться. Последовали еще поцелуи, еще объятия, еще слезы радости пока многочисленное стадо потомков старика не вернулось к себе во двор. Айдын помахал им рукой и пошел ко мне.

 Странно, но за ним никто не последовал. Видимо, традиция идолопоклонников не предусматривала проверять, куда же отправляется вернувшийся с того света родственник. Я невольно представил, могло ли нечто подобное произойти в Куруве, и не сдержал улыбки. В такой ситуации старика до последней секунды провожали бы не только домочадцы, но и соседи, и глава общины, и уважаемые люди из совета синагоги, и раввин, и шойхет, и моэль, короче говоря, весь город, за исключением лежачих больных.

 – Ну вот, – с улыбкой произнес старик, подойдя к крыльцу. – Ты просил, я пришел. Чего ты хочешь?

– Возьми меня с собой.

– С собой? – удивился Айдын. – Как можно? Ты ведь не получил приглашения.

– Откуда ты знаешь? Я получил его давным-давно. Поэтому и оказался в Кушкее.

– Нет-нет, невозможно, – затряс старик головой.

– Но ты же сам говорил, что Айдын означает просвещенный, тот, кто несет свет другим людям. Вот я прошу тебя поделиться со мной своим светом, а ты отказываешься. Почему?

– Мало ли что я говорил до встречи с Владыкой, – буркнул Айдын. – Сейчас все изменилось, все по-другому.

– Я так долго искал, столько дорог прошел, и ты говоришь мне нет? Не отстану от тебя, не отстану, даже не рассчитывай.

– Не отстанешь, – усмехнулся Айдын. Нехорошо усмехнулся. – Ладно, тогда пошли.

Вышли мы из двора и двинулись по направлению к перевалу. Я несколько раз оглядывался, думал, может, кто вслед смотрит из родственников старика. Никого. Ни живой души. Дрессированная семейка, ничего не скажешь.

Шли очень быстро, Айдын чуть не бегом взбирался по крутой дороге, и я очень скоро запросил пощады. Он хмыкнул, и сбавил шаг.

За поворотом скалы, опекавшие наш путь с двух сторон, отступили, и перед глазами распахнулось огромное пространство. За полтора года жизни в Кушкее я ни разу не взбирался на перевал и не мог себе представить, какая красота открывается перед глазами утомленного подъемом путника.

Слева и справа, насколько хватало глаз, простирались дремучие леса. Словно мох, они покрывали горы до самого горизонта. Местами из зеленых мохнатых вершин выдавались черные зубья утесов, и над всем этим великолепием мощно возвышался Арарат. Его покрытая льдом и снегом вершина сияла под лучами солнца.

На перевале Айдын остановился. Я тяжело дышал, с хрипом втягивая в себя разреженный воздух, а он, глубокий старик, три дня назад передвигавшийся только с помощью палки, даже не запыхался.

Когда я отдышался он подвел меня к краю и сделал приглашающий жест в сторону пропасти:

– Ты хотел со мной? Вот он, путь, прыгай. Станешь, как я.

Осторожно, семенящими шагами я приблизился к краю пропасти, заглянул и отшатнулся.

− Нет, Айдын, я не могу.

− Но ты же так этого хотел,− глумливо произнес старик. – Получил приглашение, прошел полмира, остался последний шаг. Давай, дружок, прыгай.

− Нет, не могу.

− Придется тебе помочь! – Айдын протянул руку, намереваясь столкнуть меня с обрыва, и в его глазах я увидел свою смерть. Спастись было невозможно, я стоял на самой кромке, а старик был в два раза крупнее меня и настроен чрезвычайно решительно.

Когда его рука почти коснулась моей груди, он вдруг отдернул ее, точно обжегшись, и с невозможной для его возраста прытью отпрыгнул назад.

– Что это там у тебя? Камею, небось, надел?

– Надел.

− Ладно, давай сядем, поговорим.

Мы отошли от края и уселись под скалой, укрывшись в ее скудной тени.

− Зачем у тебя тфиллин в котомке? – укоризненно спросил старик.

 − Ну, куда еврей без тфиллин! − ответил я.

− Еврей! – возмущенно фыркнул старик. − Ты же в демоны решил перебраться, зачем тебе тфиллин?

Я смущенно потупился, не зная, что ответить.

− Ты уж реши: или туда, или сюда, − настаивал старик.

− Туда, − сказал я, протягивая Айдыну котомку. Он указал скрюченным подагрой пальцем в сторону обрыва.

− Туда − это там.

− Не могу.

Айдын расхохотался.

− Ладно, тогда я расскажу притчу на понятном тебе языке. Представь себе идут два еврея из Курува и спорят, какой из раввинов выше. Руками размахивают, доказывают, возмущаются. Вместе с ним идет малолетний сын одного из спорщиков.

− Папа, − говорит он. – Зачем спорить, давайте возьмем линейку и померяем, кто из них выше.

Отец мальчика руками на него замахал, мол, не говори глупостей. А мальчик сам себе тихо произносит: вот так всегда со взрослыми; когда говоришь им правду, они не в состоянии ее услышать. Ты понял, меня, Залман-Шнеур, ты понял меня?

− Нет, − признался я. – У этой притчи может быть не одно толкование. И я затрудняюсь понять, о каком из них идет речь.

− Ладно, − махнул рукой старик. – Понять ты все равно не сможешь, даже не пытайся. Скажу тебе прямо, просто и доступно: человек не в силах стать демоном, это другое существо, иная духовная сущность.

 − Но ты же стал, Айдын!− вскричал я.

Он расхохотался.

− Какой еще Айдын?! Этот дурак разбился три дня назад. А я демон, настоящий демон, именно тот, кем ты хотел бы стать, но никогда не сможешь. Знай же, что мы уже много столетий держим в руках эту деревню. После того, как очередной балбес приносит себя в жертву, один из нас принимает его облик, приходит к родным и рассказывает о счастье единения с Владыкой.

− Зачем это вам нужно? − вскричал я.

− Мы этим питаемся. Ты и представить себе не можешь, сколько силы вбрасывает в мир такая жертва, как искривляется, закручивается пространство вокруг падающего вниз простофили. Для нас это самое большое блаженство и самая вкусная пища на свете.

 – А если я вернусь в деревню и все им расскажу?

– Кто тебе поверит?! У этих болванов в руках вековая традиция предков, станут они слушать болтовню чужеземца! Мой тебе совет – возвращайся в Стамбул.

− И ты меня отпустишь?

− Конечно, отпущу. Во-первых, ты нам не нужен, а во-вторых, мы твои должники.

− Должники?

− Конечно, Айдын никогда бы не решился прыгнуть. Слишком себя любил, цеплялся за жизнь, да и просто боялся. Сколько лет мы с ним бились, направляли к нему посланников в самых разных обличьях, и так улещали, и этак, да все без толку. А тут пришел ты, и одной камеей все устроил.

– Я? Камеей?!

– Конечно! Да-да, той самой камей, которую ты запрятал в его палку. Если маленькое колдовство способно привести к такому результату, – решил Айдын, – насколько же больше будет блаженство, даруемое Владыкой.

Разумеется, Залман-Шнеур. в полной мере насладиться плодами своего труда ты не в состоянии, для этого нужно быть не человеком, а существом иного порядка. Но мы в качестве награды делаем тебе самый большой подарок, который можно подарить особи вашего вида.

– И о каком же подарке идет речь? – спросил я, уже догадываясь, что ответит демон.

– О твоей жизни, – усмехнулся он.

На этом мы расстались. Я забросил за плечи котомку и, не оглядываясь на сидевшего под скалой того, кто принял облик погибшего старика, побрел за перевал. Делать в Кушкее мне было нечего. По правде сказать, мне вообще было нечего делать ни со своей жизнью, ни со своими целями. Я достиг того, чего хотел, мир повернулся ко мне искрящейся цветной гранью, но в этом плывущем, смещающемся, зыбком мареве я не мог ничего разглядеть.

− Эх, что за судьба, − повторял я, тащась по горной дороге. − Никому нет до меня дела, ни людям, ни демонам.

 Через неделю я вернулся в Стамбул и стал устраиваться надолго. В Курув мне не хотелось, на берегах Босфора дышалось куда легче и вольготнее. Османы одинаково относились ко всем жителям огромной империи. Плати налоги и подати и живи, как хочешь. Еврейская община Стамбула не знала ни погромов, ни преследований. Да и сам город поражал великолепием и размерами. Курув по сравнению с ним был убогой деревней.

Я открыл лавочку на базаре; починка и продажа все тех же уздечек, кнутов, шлей и постромков. Спустя год нанял двух помощников, а спустя три перестал работать сам, только отдавал распоряжение десятерым работникам. Все у меня получалось, складывалось одно к одному, удача преследовала удачу. И дело не только в деньгах, несмотря на горб и маленький рост, я чувствовал себя совершенно здоровым человеком, полным сил и желаний.

 Когда я стал состоятельным, и жена нашлась. Сосватали мне хромую от рождения девушку, дочку торговца тканями. Я мог бы отказаться, начать перебирать, деньги многое позволяют. Но не стал, сразу согласился после первой же встречи. И Сара сразу согласилась, несмотря на мое уродство. Дело не в деньгах, слава Богу, ее родители были вполне зажиточными людьми, дело в душе. Она оказалась замечательным человеком, потом, спустя много лет рассказала, как впервые увидела меня:

– Глаза у тебя были, как у собаки, ожидающей удара палкой. Я сразу тебя пожалела и подумала: а этого кто возьмет? И сразу решила: я и возьму.

Мы прожили душу в душу много лет. Редко кто из полностью здоровых людей так счастлив в браке. Подняли четырех сыновей, успели порадоваться доброму десятку внуков и внучек. Год назад, когда жена покинула наш мир, жизнь стала мне скучна. Я все чаще и чаще стал возвращаться мыслями в далекое прошлое. Плохое позабылось и мне начало представляться, будто жизнь в Куруве была доброй и легкой.

 – Как же так?! – напоминал я себе, – разве ты забыл обиды и унижения? Несмываемую грязь детских дразнилок, кривые усмешки взрослых, испуганные лица девушек, украдкой рассматривавших уродца?

Но сердце не слушалось памяти, сердцу казалось, будто покой и тихая старость ждут его в родных местах, в Куруве. Перебирая в памяти прошедшую жизнь, я пришел к выводу, что никогда в ней не было покоя и умиротворения, меня все время куда-то несло, заботы и тяготы крутили, точно щепку в половодье. Промаявшись несколько месяцев в пустом доме, я решил не докучать детям, и посетить родные места.

На корабле я встретил Айдына. Он совершенно не изменился и подошел ко мне, словно мы расстались два дня назад.

– Ну что, доволен подарком?

– Каким?

– Что значит каким? Жизнью. Длинной счастливой жизнью. Все мы тебе дали: достаток, и хорошую жену, и благодарных детей.

– Вы дали? При чем тут вы?

Айдын расхохотался.

– А ты думал, что уродливый нищий чужеземец может собственными силами достичь того, чего достиг ты? Это я, я вот этими руками, – он потряс руками перед моим лицом, – создавал для тебя удачу за удачей. Пришло время вернуть долг.

– Какой долг? Что я тебе должен?

– Что значит какой? Жизнь! Верни нам твою жизнь. Погулял, порадовался, а сейчас перевались через борт и делу конец. Ты получил свое, теперь наш черед.

– Разве мы с вами о чем-то договаривались?!

– Конечно! Ты же хотел стать одним из нас. Обещаю, вот теперь и станешь, но для этого надо пройти через смерть.

И тут я с необычайной ясностью вспомнил, что много лет назад рассказывал мне мулла в Кушкее. Прикрыл глаза рукой и начал произносить «Шма Исроэль». Когда я завершил молитву и открыл глаза, Айдына рядом не было. Он исчез, пропал, бесследно растворился в голубом воздухе моря. Однако я хорошо понимал, что это ненадолго, и стал думать, как избежать следующей встречи.

Пока корабль добрался до Констанцы, мне пришло в голову, как спастись самому и отвести несчастье от детей. Больше всего я боялся, чтобы демоны не взялись за них. Человек должен отвечать за свои поступки. Коль скоро я ввязался в эту историю, то и на мне завершить ее. Завершить так, чтобы не пострадали ни в чем не повинные люди. А цена… цена уже не имеет значения, я плачу за все.

Сойдя на берег, я немедленно составил завещание, в котором отписал все свое имущество детям и отправил его в Стамбул. Деньги, которые вез с собой, раздал бедным, и отправился в приютный дом еврейской общины. Расчет мой был очень прост. Написано в наших книгах: нищий все равно, что мертвый. А к мертвому демоны приставать не будут.

Там я провел три дня, размышляя, как жить дальше. А когда сообразил, отправился, подобно многим великим праведникам, в добровольное изгнание, галут. В галут они уходили для духовного совершенствования. Страдания должны были искупить муки еврейского народа, а также человека, пребывающего в изгнании. Уходящий брал на себя обет не спать больше двух ночей под одной крышей, кроме суббот и праздников, жить исключительно на милостыню и все время учить Тору. В еврейских общинах к таким странникам относились с большим уважением. Только великие мудрецы делали это в начале жизни, а у меня получилось в конце.

 И пошел я по дороге, направляясь в Курув. Несколько месяцев вспоминал свою жизнь, складывал один и один и понял, что демон был прав, не мог урод-чужеземец прожить такую красивую, спокойную и счастливую жизнь. Тут явно не обошлось без вмешательства нечистой силы. Но теперь я разорвал связь с ней и могу прожить остаток своих дней без тревог.

В Польше  никто меня не помнил, и я не помнил никого. Чужое место. Все изменилось, возникли другие дома, новые улицы, заполненные незнакомыми людьми. Курув моего детства остался лишь в глубине моей же памяти, и чтобы в него попасть, не требовалось никуда ехать.

 Нужно было только прикрыть глаза и вспоминать. Запахи, краски, голоса, присловья – все, оказывается, было надежно упрятано в моей собственной голове. И чем больше я вспоминал, тем ярче и отчетливее становились картины.

Прошел год. Несмотря на холод, полуголодное существование и мытарства, умиротворение осенило мою душу. Я понял, что все прошедшие годы мысли о связи с демонами не давали мне покоя. И вот он наступил, и все вокруг окрасилось в иные цвета.

Увы, все закончилось у вас на постоялом дворе. Во время сытного ужина, который вы так любезно поставили передо мной, к столу подошел Айдын.

– Твоя просьба услышана, – сказал он, – и удовлетворена. Скоро ты отправишься в иной мир, и твою душу возьмут к нам. До встречи, брат.

Я знаю, я чувствую: он прав, и я уже не в силах что-либо изменить. Прошу вас только об одном: похороните меня по самым строгим правилам, и пусть кто-нибудь читает поминальный кадиш по моей душе. Может быть, это поможет ей избавиться от демонов в другом мире.

Нищий прикрыл веки. Было видно, что он сильно устал. Долгая речь забрала у него остаток сил.

– Ничего-ничего-ничего! – вскричал Пинхас. – Сейчас я снаряжу посыльного к реб Гейче. Вот кто умет управляться с демонами. Потерпите немного, уверяю, он быстро их отгонит.

Нищий слегка улыбнулся, но его веки остались прикрытыми. Прошло два часа, и душа Залмана-Шнеура оставила этот мир. Пинхас отвез тело в Курув, передал похоронщикам, строго наказав исполнить все обряды самым тщательным образом, и поспешил к реб Гейче.

– Никогда о таком не слышал, – удивился тот. – Да, бывает, что демоны гоняются за людьми, но чтобы человек гонялся за демонами… Очень, очень странная история. Надо помочь этой несчастной душе.

Залмана-Шнеура похоронили в тот же день. Реб Гейче лично говорил по нему кадиш ровно одиннадцать месяцев, а в начале двенадцатого над могилой воздвигли скромное надгробие: валун со стесанным краем, на котором были указаны только имя покойного и дата смерти.

Спустя два дня над Курувом пронеслась большая гроза. Гром грохотал, словно горная река в ущелье, молния ударила прямо в надгробие Залмана-Шнеура и расколола его на три части.

– Надо же, – удивился реб Гейче, придя на кладбище. – Никогда такого не видел. Да, бывает, что молния попадает в дома, крайне редко угождает в могилы, но расколоть надгробный валун на куски… Очень, очень странная история.

Он заплатил, и спустя неделю на месте расколотого надгробия стояло новое, выполненное в точно таком же стиле. Только валун был куда массивнее и грубее.

Наступила зима. Повалил снег, ударили морозы. В один из дней вьюжного месяца тевет похоронщики, кряхтя и охая, залив в себя по стакану доброй водки, отправились на кладбище. Мороз стоял такой, что даже ангелы не спускались на землю, боясь отморозить кончики крыльев. Только похоронное братство продолжало свою работу: что бы там ни было, невозможно оставить умершего еврея без погребения.

 После смерти и до похорон каждая минута приносит душе умершего невыносимое страдание. Она мечется между телом и домом, возвращается в синагогу, к месту работы, пытается докричаться до жены. Откровение нового мира еще не открылось для нее, душа полна ушедшей жизнью, не осознает, что непоправимое свершилось, и она уже больше никогда не окажется на земле в прежнем теле, не сядет за стол рядом с женой, не улыбнется детям.

 Но понимание с каждой минутой проникает все глубже и глубже, и душа переполняется горечью вечной разлуки. А вместе с горечью приходит страх перед судом, который начнется сразу после того, как над свежей могилой прочтут последний кадиш.

Похоронщики сгребли снег с места погребения, уложили принесенные дрова, развели костер. Когда дрова прогорели, заступами разрыхлили оттаявший слой земли, образовавшуюся яму снова набили поленьями и опять развели огонь. Работа и костер согрели похоронщиков, но все равно на таком морозе без водки не устоять. Только разлили ее по кружкам, только поднесли кружки ко ртам, как вдруг раздался пушечный выстрел. Один из похоронщиков чуть не поперхнулся набранной в рот водкой, другой уронил в снег кружку, и лишь третий не потерял самообладания.

– Что это еще за чудеса? – осторожно, чтобы не расплескать водку, вскричал он. – Сроду в Куруве из пушек не палили!

Стали искать, в чем дело и быстро установили: от мороза треснул и раскололся валун на могиле Залмана-Шнеура.

Надгробие восстановили только в сиване, сразу после Швуеса, праздника дарования Торы. Оно простояло в целости и сохранности целых три месяца и развалилось без всяких видимых причин прямо в Йом-Кипур. Разумеется, в это время никого на кладбище не было, все жители Курува постились, словно ангелы, и, сидя в синагогах, подобно ангелам, возносили молитвы Всевышнему, прося о снисхождении.

По злосчастному стечению обстоятельств, один из уважаемых членов общины умер сразу после исхода праздника. Он был изрядно стар, основательно дряхл и ждал ангела смерти со дня на день. Его кончина никого не удивила, смерть ведь составная часть жизни, особенно столь длинной, как у новопреставившегося, и когда похоронщики отправились рыть могилу, неподалеку от Залмана-Шнеура, они сразу заметили кучу обломков на месте валуна.

– Не знаю, чем это объяснить, – сказал ребе Михл, после того, как реб Гейче поведал ему во всех подробностях историю жизни горбуна.

 – Возможно, его душу все-таки взяли в демоны, – осторожно предположил реб Гейче, – и с Небес указывают на это вот таким образом?

– Ерунда, – решительно отрезал ребе Михл. – Мало ли что мог наговорить умирающий от горячки старый еврей. А вы все развесили уши и приняли его слова за чистую правду. Цена историям подобного рода – пшик. В них крошки истины замешаны на пудах вымысла.

– Вы хотите сказать, – так же осторожно уточнил реб Гейче, – что покойный Залман-Шнеур сочинил эти истории?

– Вовсе нет, – ответил раввин. – Вполне вероятно, что он искренне в них верил. Произошли они на самом деле, или его глаза таким образом увидели события, на самом деле выглядевшие совсем по-иному, узнать невозможно. Но и полагаться на его россказни нельзя никоим образом. События подобного рода мы считаем достоверными лишь в том случае, если они произошли с праведником и были нам переданы верными свидетелями. Поэтому все истории, рассказанные Залманом-Шнеуром, я могу отнести только к разряду досужих домыслов.

Больше надгробную плиту не чинили. Реб Гейче заказал у столяра дощечку из мягкой сосны, а умелец, высекавший буквы на памятниках, вырезал имя и дату смерти. Приказчик Гирш отнес дощечку на кладбище, положил на могилу Залмана-Шнеура и крепко прижал обломками валуна.

От дождей, снега и солнца дощечка за несколько лет почернела, бороздки забились грязью, так что надпись стало невозможно разобрать. И вместе с очертаниями букв расплылась и пропала память о человеке, который хотел стать демоном. 

 

 

 

[1]«Наставник колеблющихся»  – философское произведение Моше бен-Маймона, известного в еврейских источниках как Рамбам, крупнейшего  представителя  иудаизма  послеталмудического периода, врача и философа, жившего в XII веке.

[2]Иначе: Сефер ха-Кузари – «Книга Хазара», апология иудаизма, представленная в форме изложения последователями философии Аристотеля, христианства, ислама и иудаизма; каждым – своего учения перед хазарским царём, который выбирает иудаизм. Автор – Иехуда ха-Леви (Галеви), еврейский поэт и философ Испании конца XI – начала XII века,

[3] Каббалистические термины. «Ор совев»  – Божественная эманация, свет, окружающий сотворенный мир, но не соприкасающийся с ним, «ор мемалэ» –Божественный свет, проникающий внутрь всего сотворенного.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *