№45(13) Яков Шехтер

иллюстрация Александра Канчика

 

 КУРУВ ИЗНАЧАЛЬНЫЙ

 

Глава  девятая романа «Бесы и демоны»

 

Красу и гордость Любачува, раввина Гершона-Шауля,  по всей Польше называли святым цадиком. Сотни человек приезжали каждую неделю в Любачув за благословением. И благословения ребе сбывались: больные выздоравливали, неудачники богатели, одинокие находили пару, бездетные женщины беременели, рожавшие только девочек радовались мальчикам.

Не только евреи искали спасения у Любачувского ребе – случалось, наведывались в город и гордые шляхтичи, особенно когда дело касалось здоровья родных, от которых отказались многоученые доктора из Варшавы и Кракова.

Росту ребе Гершон выдался небольшого, сложения аккуратного, не полон и не худ, и в молодости, наверное, был весьма недурен собой. Даже добравшись до солидных лет, ребе сохранил румяные щеки и свежие, часто раздвигаемые улыбкой губы. Не покореженные возрастом пальцы по-прежнему выглядели изящно, а манера ласково щурить при разговоре все еще светлые глаза сразу подкупала собеседников. Одевался ребе скромно, но с большим достоинством, и очень чисто: на его одежде никогда нельзя было заметить даже маленького пятнышка.

Ребе Гершона почитали все. Это было уважение, смешанное с любовью. Он никогда не повышал голоса, дабы не обидеть собеседника и на своем сложном, наполненном конфликтами, посту городского раввина старался сглаживать острые углы и находить компромиссы. Поэтому раздор ребе с любимым сыном, раввином Арье-Лейбом, первенцем и неоспоримым наследником хасидского престола Любачува, поверг весь город в недоумение.

А дело было так. На следующий день после второго Песаха ребе Гершон во время утренней молитвы велел не произносить таханун, покаянную молитву, поскольку книга «Зогар» ясно указывает: в течение семи дней после второго Песаха ворота рая остаются открытыми.

Ребе сказал, хасиды услышали, а хазан, ведущий молитву, немедленно перевернул страницу с тахануном. И тут вмешался раввин Арье-Лейб.

– Да простит меня отец, – во весь голос заявил он, – но Рамо пишет, что во время Лаг ба-Омер не произносят таханун, а это означает, что во все остальные дни произносят. Потому таханун надо говорить.

 Все обомлели. Никто и никогда не позволял себе подобного неуважения к раввину прямо в его синагоге, да еще таком скоплении народа! Будь это невежда, чужак, или лытвак, противник хасидизма, еще как-то можно было бы понять. Но услышать такое из уст Арье-Лейба?!

 Все знали, с каким трепетным уважением он относится к отцу, и как отец, в свою очередь, любит своего первенца. Никто не сомневался, что после ста двадцати лет жизни ребе Гершона на его престол в Любачуве воссядет ребе Арье-Лейб. Воссядет по праву, ведь его с юных лет называли илуем, молодым гением. Помимо невероятных способностей и феноменальной памяти, Всевышний наградил Арье-Лейба огромным трудолюбием. Он  трудился над святыми книгами двадцать часов в сутки и давно считался неоспоримым авторитетом по части закона.

– В этой синагоге, – ровным голосом ответил раввин Любачува, – десятки лет следуют такому обычаю, и я не вижу причины его менять.

Хазан продолжил молитву, и все подумали, будто противостояние сына и отца завершилось. Но не тут то было! Спустя несколько минут раввин Арье-Лейб вместе с десятком своих сторонников перешел из большого зала в маленький, и оттуда, сквозь щель между косяком и неплотно прикрытой дверью, донесся его голос, произносящий таханун.

Скандал! Открытый бунт! Сразу после завершения молитвы большинство прихожан поспешили оставить синагогу. Никому не хотелось быть свидетелем столь неприятного происшествия. Арье-Лейб вернулся в большой зал и полчаса ожесточенно спорил с отцом, доказывая свою правоту. Обычно сдержанный и почтительный, он все поднимал и поднимал тон, то и дело срываясь на откровенно оскорбительные нотки, пока терпение раввина не лопнуло:

– Я приказываю, – холодным, отчужденным голосом произнес ребе Гершон, – чтобы твоя нога больше не переступала порога моего дома.

 Арье-Лейб вышел из синагоги через окно, дабы не нарушить слово отца, ведь синагога тоже дом раввина, даже больше, чем тот, в котором он спит и ест. Небольшая группа сторонников поджидала его во дворе.

Главную синагогу Любачува строили много лет назад, когда город больше походил на село, и пустой земли хватало. Обширный двор был засажен вязами, и летом пышно разросшиеся кроны создавали живой шатер, радовавший прихожан узорчатой прохладной тенью. Именно в этой тени Арье-Лейб объявил, что хочет создать новую общину, чтобы стать в ней раввином и духовным наставником и вести ее своим путем.

– Кто со мной? – спросил он сторонников.

– Да здравствует ребе Арье-Лейб! – тут же вскричали новоявленные хасиды.

Сколько их там было, десять, пятнадцать, двадцать человек? Традиция предписывает не пересчитывать евреев, добром такая арифметика не заканчивается. Но немного, совсем немного. Тех, кто глядел во все глаза на происходящее, не в силах понять, в чем тут дело, было куда больше.

Неужели чтение покаянной молитвы – причина для столь ожесточенного спора? Это повод для ссоры и семейного разлада? Ради столь незначительной детали сын-праведник восстает против святого отца? Ничего не понятно, просто сумасшествие какое-то!

Шамес Бейниш, старый, доверенный служка, живший в доме ребе Гершона больше четверти века, первым услышал ужасную новость. Земля поплыла у него под ногами, а ясный день потемнел. Бейниш таскал воду для купания младенца Арьюша, Бейниш за руку водил его в хейдер, проверяя на ходу выученный урок, Бейниш приносил ему ночью еду, когда Арье-Лейб, позабыв обо всем на свете, сидел в бейс мидраше до самого утра. Слова про новую общину Бейниш воспринял как измену ему лично, и со слезами на глазах поспешил к ребе Гершону.

– Не понимаю, – радостным тоном воскликнул ребе. – Не понимаю!

Увидев изумленные глаза шамеса, он сделал знак наклониться, и когда голова Бейниша оказалась рядом, прошептал ему в самое ухо.

– Не понимаю, чем я заслужил такого святого сына?

Шамес оторопел, а затем принялся лихорадочно соображать, что хотел сказать раввин. С каких пор открытая ссора с отцом праведником называется святостью? Но Бейниш знал Арье-Лейба с самого рождения, и не мог не видеть, что этот поступок полностью не совпадает с тем, как он вел себя все годы. Ребе Гершон явно намекал на что-то особенное, но вот на что, на что?!

 Так и не уразумев намека праведника, шамес осторожно произнес:

– Ничего удивительного, сын похож на отца.

Раввин вернулся домой, сел за стол, накрытый для завтрака, и по своему обыкновению, велел позвать старшего сына. Тот уже много лет изо дня в день делил с ним утреннюю трапезу, если так можно назвать скудную еду, более подобающую бедняку, чем главному раввину города. За столом отец с сыном засиживались надолго, обсуждая последние раввинские респонсы или сложные места из Талмуда. Этих людей интересовало только Учение, мир со всем его богатством и красотой был лишь приложением к страницам старых книг.

 Само собой разумеется, что приглашение отменяло произнесенный ранее запрет переступать порог дома, и знаток Торы Арье-Лейб не мог не знать этого правила. Тем не менее, он отказался прийти. Более того, после полудня стало известно, что Арье-Лейб завтра утром покидает Любачув и отправляется на поиски места, подходящего для создания новой общины.

 Ребе молча выслушал известие, написал на листке бумаге несколько строк и подал его Бейнишу.

– Отнеси Арье-Лейбу. Но сначала прочти.

Шамес быстро пробежал глазами текст и обомлел. Ребе благословлял сына на создание общины и просил его взять с собой Бейниша, который не только станет для него поддержкой и опорой, но и будет напоминать о старом доме.

– Ребе, я не понимаю, – еле выговорил шамес. – Не понимаю!

– А кто тебе сказал, – улыбнулся ребе Гершон, – будто человек должен все на свете понимать? Ты-то сам согласен поехать вместе с Арье-Лейбом?

– Я-то согласен, но надо жену спросить. Переезд на новое место … сами понимаете…

– Спроси, – ответил ребе Гершон.

– Разве мы можем оставить Арьюша одного? – удивилась жена шамеса, выслушав сбивчивый рассказ мужа. – И, кроме того, если ребе говорит ехать, значит надо ехать.

Бейниш вышел из своего дома, понурившись и покраснев от стыда. Он, близкий к праведнику человек, его правая рука и верный помощник, получил ощутимый щелчок по носу. Урок веры и упования преподнес ему не раввин или мудрец Торы, а его собственная жена.

 Остаток дня шамес провел на бегу. Надо было столько успеть запасти и взять с собой! Он нанял надежного возчика-балагулу с новой удобной телегой, собрал одежду, съестные припасы, не забыл кое-какие книги, чтобы Арье-Лейб не скучал в дороге. Место для общины молодой раввин хотел искать в двухстах верстах от Любачува, в районе Казимежа-Дольного. Путь не близкий, необходимо приготовиться.

Выехали утром, после молитвы и быстрого завтрака. Весна  мягко  обнимала  Галицию, дороги уже начали подсыхать после первых недель распутицы, но в канавах вдоль обочин еще весело журчала вода, а просевшие сугробы нет-нет да белели посреди полей. Голову кружили запахи земли, нагретой косыми лучами солнца, а в небе исступленно пели жаворонки, приветствуя обновление.

Вечером следующего дня были уже в Маркушеве, а утром двинулись в Млынки. Золотые ручьи ясного утреннего света заливали дорогу горячими лучами. Вдруг с оглушительным треском лопнуло колесо, балагула диким голосом заорал – тпру! – и натянул вожжи. Лошади остановились, и балагула, проворно спрыгнув на землю, оглядел поломку.

– Как же так?! – он принялся разводить руками и охать. – На ровном месте, ни колдобины, ни камня! Новое колесо, ему еще катить и катить!

Поохав и повозмущавшись, балагула вытащил из-под соломы, которой была обильно набита телега, запасное колесо, и ловко сменил поломанное. Усевшись на передок, он свистнул лошадям, и снова медленно поплыли черные поля, украшенные белыми шапками не растаявших сугробов.

Не прошло и десяти минут, как снова раздался оглушительный треск. Балагула, грязно выругавшись, натянул вожжи и спрыгнул в грязь.

– Да что же это за проклятие! – возопил он, увидев поломку. – Ось пополам! С каких таких щей ломается ось у новой телеги?!

Проклиная все на свете, балагула исправил поломку, забрался на передок и свистнул лошадям. Застоявшиеся лошади резво взяли с места и тут со звуком пистолетного выстрела на одной из них лопнули постромки, а на другой разлетелась шлея.

– Стоп! – поднял верх руку до сих пор хранивший молчание Арье-Лейб. – Мы не туда едем. Разворачивай телегу, возвращаемся на перекресток.

– Разворачивай телегу! – эхом отозвался балагула. – Легко сказать! Это что, кусок репы или огрызок морковки? Да тут возни самое малое на полчаса, сбрую менять надо.

Пока балагула перепрягал лошадей, Бейниш осторожно осведомился:

– Почему не туда едем?

– Разве ты не видишь? – ответил Арье-Лейб. – С Небес посылают ясные знаки, мы попали на неправильную дорогу.

Балагула наладил упряжь, развернул телегу и осторожно присвистнул. Понятливые лошади взяли в полсилы, и телега медленно покатила в обратном направлении. Спустя четверть часа балагула хлопнул вожжами по спинам лошадей, и те пошли резвее. Шамес сидел, напряженно прислушиваясь, ожидая очередную каверзу, балагула тоже нервничал, но ничего не происходило. Арье-Лейб сидел с отсутствующим видом, не замечая ничего вокруг,  уставившись  в  лежащую на коленях книгу.

– Куда теперь? – спросил балагула при виде перекрестка. – Прямо в Маркушев, направо в Курув.

– В Курув, – произнес Арье-Лейб.

Свернули на Курув. Слева и справа раскинулись привольные места, широкие поля, робко начинающие зеленеть перелески, сглаженные очертания холмов по краю окоема. От высокого голубого неба с низко плывущими пухлыми громадами невесомых облаков на сердце становилось воздушно. Такая воздушность иногда навещает человека в пути, когда далека дорога и нет другой заботы, как пройти по ней до конца.

– Что за ерунда, – балагула остановил телегу, спрыгнул и присев на корточки, оглядел колеса. – Лошадки тянут, а ходу почти нет, будто в грязи завязли.

Он встал, обошел телегу, придирчиво разглядывая ее со всех сторон, словно видел ее впервые.

– Все чисто, все гладко, какого же черта еле ползем?

Он с ожесточением хлопнул себя руками по бокам и полез на передок.

– Столько приключений, как сегодня, со мной еще ни разу не бывало. Н-но, пошли, поехали!

Телега двинулась с места и медленно покатилась в сторону Курува. Лошади тянули изо всех сил, однако ход не прибавляли, будто колеса чуть ли не до ступиц ушли в грязь.

– Ничего не понимаю! – орал балагула. – Просто проклятие, да и только.

– Может, мы опять не туда едем? – спросил шамес, осторожно толкая Арье-Лейба. Тот поднял голову, оторвал глаза от книги и перевел взгляд на дорогу.

– Едем, куда надо, – негромко произнес он спустя минуту. – Да вот только мешают нам.

– Кто мешает? – едва слышно спросил Бейниш. Раввин явно не хотел, чтобы разговор достиг ушей балагулы, и шамес, вторя ему, перешел почти на шепот.

– Демоны уцепились за колеса. Сейчас я их отгоню.

Арье-Лейб прикрыл рот рукой и что-то прошептал. Тотчас телега рванулась с места и быстро покатилась по дороге.

– Уф! – облечено вздохнул балагула. – Пронесло. Теперь можно и закурить.

 Он достал трубку, набил ее табаком и принялся возиться с кресалом.

– Так, может, и это знак с Небес не ехать в Курув? – спросил Бениш.

– Ровно наоборот, – ответил Арье-Лейб. – Это знак, что мы движемся в правильном направлении. Если нечистая сила столь откровенно вмешивается, значит, тут кроется большой смысл.

– Какой?

– Она боится нашего прибытия.

– Почему?

– Точно сказать не могу, пока не знаю. Ясно лишь одно – место новой общины в Куруве.

Спустя два часа колеса загрохотали по дощатому настилу моста. Деревянные перила были темны, как вода в речке. Вдалеке, серой грудой старого тряпья, небрежно брошенного наземь великаном, виделись неказистые домишки города. Посреди них высилась восковая громада костела с устремленными к небу свечами башенок.

– Останови, – попросил Арье-Лейб, когда телега поравнялась с развесистой ивой. Соскочив на землю, он велел шамесу:

– Отправляйся в Курув. Разузнай, чем дышит город.

– А ты? – поднял брови шамес.

Арье-Лейб огладил окладистую рыжую бороду, пышную не по годам, и ответил:

– А я помолюсь тут, пока ты не вернешься.

Бейниш удивился, но не возразил ни словом. Да и что может сказать простой еврей человеку, умеющему избавляться от демонов?

 Курув оказался обычным галицийским городком: узкие улочки, грязные стены, центральная площадь с желтой махиной костела. Нашли постоялый двор, балагула начал распрягать лошадей, Бейниш отнес вещи в комнату и отправился посмотреть, чем дышит город.

 Постоялый двор находился на окраине, от него к центральной площади вела длинная скучная улица, без лавок и вывесок. В тени домов на лужах еще посверкивал ледок, но уже ощутимо пахло весной. Ближе к площади дома стали выше и чище, улица посветлела, набрала тепла. Прохожие почти не встречались, только в окнах нет-нет, да мелькало удивленное женское личико.

«Видно евреи сюда нечасто попадают, – подумал Бейниш, – если моя еврейская бекеша и шляпа вызывают такое удивление».

О своей длинной бороде и седых пейсах шамес даже не подумал. Они казались ему естественными, органичными составляющими облика взрослого мужчины, долженствующими вызывать уважение. По крайней мере, в Любачуве даже не евреи при виде длинной белой бороды переходили на уважительный тон.

Так то в Любачуве, а вот в Куруве все было не так. На перекрестке Бейниша окружила ватага мальчишек, вынырнувших из какой-то подворотни.

– Жид, жид, по веревочке бежит! – заорали они на разные голоса.

Шамес ускорил шаги. В конце улицы уже показалась центральная площадь, и шамесу почему-то казалось, будто перед костелом мальчишки не рискнут безобразничать. И тут его больно ударило камнем в бок. Бейниш кинулся схватить мерзавца, но мальчишки, как тараканы, прыснули в разные стороны и, отбежав на безопасное расстояние,  продолжили кидать в шамеса комьями подмерзшей грязи.

 Догнать их шамес не мог, поэтому повернулся и поспешил к площади. Мальчишки бежали следом, выкрикивая что-то обидное и швыряя комья. Почти все  они пролетали мимо, но иногда спине Бейниша все же доставался ощутимый удар.

 Вот, наконец, и площадь. Слева и справа от улицы разбегались лотки, похоже, вся торговля в Куруве была сосредоточена именно здесь. Лоточники и редкие покупатели с удивлением воззрились на выбежавшего из устья улицы еврея, в перепачканной грязью бекеше. Вслед за ним, дико гикая, несся вихрастый мальчишка. Забежав перед шамесом, он ловко залепил ему прямо в лоб сырым яйцом и с диким хохотом умчался обратно.

Бейниш застыл на месте. Яйцо, разбившись, поранило лоб, и кровь, смешанная с белком и желтком, потекла по лицу, залепив глаза. Пачкотни, позору, обиды! Он нашарил в кармане чистую тряпицу, отер лицо, бороду и огляделся.

Рядом с ним с сочувственным лицом стоял пожилой поляк.

– Вот же сучьи дети! – воскликнул он, поймав взгляд Бейниша. – Мы тоже терпим, никакой управы на них нет. А вы откудова будете?

– Я служка праведника из Любачува, – с достоинством ответил шамес. – Сопровождаю его сына в деловой поездке.

– Ох, как нехорошо! – вскричал поляк. – Совсем нехорошо! А может… – тут он замолк на мгновение и совершенно иным тоном добавил: – может, даже и к лучшему. Даже хорошо, и очень!

 И тут же принялся объяснять.

– Заводила этой шайки, тот, что вам яйцом залепил, сын нашего пана, владельца Курува и всех окрестностей. Да-да, паныч, связался с голытьбой, поэтому им все с рук и сходит. Пан своего сынка дюже любит, и от жалоб только отмахивается. Мол, пусть пошалит мальчик. Пошалит! Чтоб руки у него отсохли вместе с языком.

– Что же тут хорошего? – буркнул шамес. Он хотел было оставить разговорчивого поляка и пойти дальше по своему делу, как вдруг сообразил, что именно этим делом сейчас и занят.

– Да все очень просто! Год назад старая пани, мать пана, сильно расхворалась, все уже думали – не встанет с постели. Кто-то надоумил пана поехать в Любартов к цадыку Гершону за благословением. И поехал, и выздоровела пани. Если вы сейчас пожалуетесь пану на безобразное поведение его сынка, он его точно к рукам приберет. Давайте пойдем к пану! И за себя, и за нас за всех.

– Да где же он есть, этот пан? – спросил Бейниш, понимая, что Арье-Лейб вовсе не зря отправил его в Курув.

– Не беспокойтесь, я вас провожу!

Пан, брыластый, с мохнатыми бровями мужчина походил на большого рассерженного мопса. Точно такую собачку много лет держала его мать, когда одна подыхала, ее место занимала следующая. Пани в юности бывала при королевском дворе в Варшаве, видела в родовитых шляхетских домах таких собачек, и с тех пор мопс стал, в ее представлении, обязательной частью статуса знатной дамы.

Выслушав новость, пан побагровел от гнева.

– Как, мой сын напал на служку Любачувского ребе Гершона-Шауля?! Просто так, без всякого повода? Бросался грязью и яйцами вместе с голытьбой? Стыд и позор, позор и стыд! Шляхетская честь обязывает меня отодвинуть в сторону отцовские чувства. Да, отодвинуть в сторону и вершить суд по правде и справедливости.

Он задумался на несколько минут, сморщив лоб и выразительно шевеля мохнатыми бровями, отчего сходство с мопсом стало еще более заметным.

– Дать ему пятьдесят розог, – наконец произнес пан. – И пусть все знают, что для меня истина важнее всего на свете!

Розгами в Куруве назывались тонкие и гибкие прутья. Пятьдесят ударов такими прутьями были весьма серьезным наказанием. Впрочем, ни у кого из присутствовавших не возникло даже тени сомнения, что бить паныча будут чуть-чуть, понарошку. Но даже в таком, неболезненном случае, сам факт наказания немало значил для заносчивого мальчишки.

Когда Бейниш с поляком вышли из поместья пана, солнце уже перевалило через зенит, и шамес, вежливо отказавшись от предложения отпраздновать случившееся в корчме, поспешил к Арье-Лейбу.

Утром, расставшись с Бейнишем, Арье-Лейб встал под ивой и стал готовить себя к молитве. Прежде чем отрешиться от действительности и полностью уйти в духовные миры, он огляделся по сторонам. Прямо пред ним лежала темная Курувка, казавшаяся глубокой и мрачной. Эту мрачность скрашивали весенняя яркость солнечного света и стеклянное сияние воздуха над рекой. Свежий запах талой воды, особенно острый после зимних месяцев, проведенных в наполненных вонью домах, плотно закупоренных от проникновения ледяного ветра, кружил голову. Мир был прекрасен, он просил любви и дарил любовь. Арье-Лейб полюбовался им еще минуту или две, затем перевел взгляд на ствол ивы и приготовился было начинать, как за спиной раздался стук колес.

– Это вы сын Любачувского ребе? – спросил возница, восседавший на передке роскошной коляски.

– Да, – подтвердил Арье-Лейб.

– Раввин Курува послал за вами. Ребе Авраам хочет побеседовать с ученым человеком. Садитесь, – возница сделал приглашающий жест.

– Раввин Курува? Разве тут есть община? – удивился Арье-Лейб.

– Конечно, и еще какая!

– А откуда раввину известно о моем приезде?

– Почем я знаю? – пожал плечами возница. – Но нашему раввину все известно! Таких мудрецов, как он, еще поискать!

Арье-Лейб поднялся в коляску, уселся на мягкие, кожаные подушки и откинулся на удобную спинку. Коляска шла мягко, покачиваясь на рессорах, даже топорщившиеся доски старого моста не нарушили ее плавного хода.

– Разве Курув не на этой стороне реки? – удивился Арье-Лейб.

– И на той и на этой, – ответил возница. – Курув – большой город.

Близкая вода под низким мостом засияла, засверкала под лучами солнца и так радужно брызнула светом в глаза раввину, что тот на какое-то мгновение зажмурил глаза. А когда открыл, речка и мост были уже позади, и колеса стучали по булыжникам мостовой.

Курув оказался обычным галицийским городком: узкие улочки, грязные стены, центральная площадь с желтой махиной костела. Когда коляска свернула в боковой проулок, налетели мальчишки и с криками – хосид, хосид! – стали бросать в Арье-Лейба комками грязи. Возница несколько раз со свистом взмахнул над головой кнутом, отгоняя сорванцов.

– Они вас по хасидской шапке опознали, – извиняющимся тоном объяснил возница. – Уж простите, у нас тут хасидов не шибко жалуют. Мы по старинке живем, как дедами и прадедами заведено, новшеств не признаем.

Тут один из мальчишек заскочил на подножку, сбил штраймл с головы Арье-Лейба и протянул руку, чтобы дернуть его за бороду. Тот  оттолкнул его, и мальчишка, сорвавшись с подножки, брякнулся оземь.

Курувский раввин Авраам, желтобородый старец в кафтане темно-бордового цвета и голубыми опушками рукавов и воротника, в непонятного фасона совсем не раввинской шляпе, встретил гостя весьма приветливо.

 – Не с кем словом перекинуться,– сокрушался он. – Прихожане мои люди добрые, но неученые, и как я ни пытаюсь вытащить их из тьмы неведения, воз ни с места. Вот, например, сколько у меня накопилось толкований о яйце, снесенном в субботу, а поговорить не с кем.

Он положил на стол стопку книг, одну взял сам, другую передал гостю.

– Но эта тема досконально разобрана в трактате «Шабес», – удивился Арье-Лейб. Раввин города, человек, которого именовали мудрецом, не мог не знать столь очевидных вещей. – А уж сколько книг написано законоучителями предыдущих поколений, и сосчитать трудно, – добавил он, видя, что раввин пропускает его возражение мимо ушей.

– Не знаю, не считал, – буркнул раввин. – Вот, давайте раскроем книги, а потом послушаем, что я думаю по этому поводу.

Он раскрыл свою книгу и принялся многословно и многонудно бубнить. Арье-Лейбу показалось, будто от звуков его голоса в комнате, несмотря на ясный день, начала сгущаться темнота.

– Что-то сумрачно стало, – будто отвечая на его мысли, произнес раввин и велел принести лампу.

Время шло и шло, день перевалил за середину, а раввин все не умолкал. Арье-Лейб давно перестал следить за ходом рассуждений, собственно никакого рассуждения не было, раввин лишь пересказывал мнения комментаторов, делая это тяжеловесно и неумело, без всякой связи одного с другим. В другом положении Арье-Лейб давно прервал бы собеседника и попросил объяснить, к чему тот клонит, но поскольку перед ним сидел раввин, глава целой общины, оставалось только ждать, надеясь, что это мучение когда-нибудь закончится.

Когда стенные часы звучно прозвонили три раза, Арье-Лейб потерял терпение и принялся искать паузу в непрерывном журчании монолога, чтобы спросить о послеполуденной молитве. Если в Куруве есть община, молитва должна была происходить в синагоге, и переход туда, похоже, был единственным способом остановить разговорившегося раввина.

Увы, тот не оставлял даже малейшей возможности вклиниться, конец одной фразы тут же перетекал в начало другой, цепляя за собой третью, четвертую, пятую. Когда Арье-Лейб решил, что больше не в силах это вынести, и раввина необходимо остановить, даже ценой унижения его достоинства, дверь распахнулась, и в комнату вошел человек. Судя по всему, это был служка.

– Уважаемый раввин Авриель, то есть Авраам, – тоном величайшего почтения произнес он. – К вам пришли истцы на суд Торы.

– Только истцы? – удивился раввин. – А где же ответчик?

– Вот он, – служка указал пальцем на Арье-Лейба.

– Зови истцов, – велел раввин.

 Вошли мужчина и женщина. Мужчина худой низенький в мятой шляпе, с пылающим от гнева лицом, женщина в красной шали и трех, надетых одна на другую юбках, желтой, лиловой, и синей. Арье-Лейб не успел поразиться столь странной одежде евреев, пришедших на суд Торы, как мужчина сердито заорал:

– Вот он, вот! Сбросил нашего сына с коляски, бедняга упал и сломал позвоночник. Все это видели, вся улица!

– Вы подтверждаете, что сбросили мальчика с коляски? – грозно спросил раввин.

– Он сбил с меня штраймл и хотел схватить за бороду.

– Мало ли, что он хотел. Пока не сделал – не сделал. У вас нет доказательств истинности его намерений. Может, он просто хотел пошутить и помахать руками?

– А у вас есть доказательства, что у вашего сына сломан позвоночник? – спросил Арье-Лейб отца мальчика.

– Есть! Мы сами видели! – в один голос вскричали родители.

– Как вы могли это видеть? – удивился Арье-Лейб.

– Задрали рубашку и посмотрели.

– Достаточно! – вскричал раввин Курува. – Дайте мне обдумать решение.

Он спрятал лицо в ладони и погрузился в размышления. Желтые волосы его бороды торчали сквозь пальцы, словно пожухлая трава. Арье-Лейб принялся рассматривать комнату, ведь до сих пор ему приходилось смотреть на раввина, который не спускал с него глаз.

Его внимание привлекло зеркало, висевшее более чем странным образом. Вообще-то в раввинских домах зеркал в гостиной никогда не вешали, разве что в комнате ребецн могло быть что-нибудь маленькое, скромное, почти незаметное, позволяющее женщине увидеть, не сбился ли парик, не торчат ли из-под косынки непокорные локоны.

В гостиной курувского раввина зеркало висело, но так, что в нем отражались только часть печки и труба. Чтобы увидеть свое отражение, надо было забиться в самый угол, прижавшись спиной к печке. Пока Арье-Лейб размышлял, с какой целью было повешено зеркало, раввин опустил руки и начал говорить.

– Чем отличается яйцо от других новорожденных? Все остальные полностью готовы в момент рождения, и дальше только растут и развиваются. У яйца есть два рождения, первое, когда курица сносит его, а второе, когда вылупляется цыпленок.

 Поступки человеческие подобны яйцу. У них тоже есть два рождения. Первое, когда человек совершает некое действие, второе, когда возникают следствия первого рождения, рождение второе.

Пока раввин говорил, Арье-Лейб увидел мальчишку, родители которого пришли на суд Торы. Он стоял в прихожей и, ухмыляясь, прислушивался.

– Да вот же ваш сын, без всякого перелома! – вскричал Арье-Лейб, указывая на мальчишку.

Но родители даже ухом не повели, а раввин Курува не обратил никакого внимания на возглас гостя.

 – Сбрасывая ребенка с коляски, – суровым тоном произнес он, – вы должны были понимать, что у такого поступка обязательно будут последствия. Мой вердикт – виновен. Наказание – пятьдесят розог. Привести в исполнение немедленно.

«Возражать бессмысленно, – понял Арье-Лейб. – И вообще, что-то не то в этом Куруве: и вид раввина, и его идиотские рассуждения, и ухмыляющаяся морда мальчишки, и пародия на суд Торы. А оговорка с именем? Авриелем зовут одного из главных демонов, само имя происходит от слова авера, грех. Не может быть у раввина быть такое имя, ни одна еврейская мать не назовет так своего ребенка. Не то, не то, не то….»

– Перед наказанием мне нужно помолиться, – сказал он , закрывая лежащую перед ним книгу.

– Нечего тебе молиться, – грубо оборвал рав Курува. – Потом нужду справишь. Тащите сюда розги.

Арье-Лейб встал, подошел к стене и начал произносить псалом «Ашрей», открывающий послеполуденную молитву. Рав Курува подскочил, как ошпаренный и странно приплясывая, заорал:

–Ты что же такое делаешь?! Немедленно прекрати!

 Родители мальчишки тоже заплясали, словно у них под ногами вместо деревянного пола оказалась раскаленная сковорода.

Арье-Лейб завершил «Ашрей», отступил на три шага назад, готовясь к началу главной молитвы, и тут раввин Курува и родители мальчишки завопили, как сумасшедшие.

– Стой! Стой! Немедленно прекрати, стой!

Не обращая внимания на истошные вопли, Арье-Лейб начал молитву. Он успел произнести несколько первых слов, как раввин, дергаясь в своем безумном танце, неосторожно задел висевшее на стене зеркало. Оно брякнулось оземь, обдав Арье-Лейба снопом ярких радужных брызг солнечного света, и Курув исчез. Арье-Лейб по-прежнему стоял под ивой, собираясь приступить к молитве, а рядом, почтительно покашливая, переминался с ноги на ногу шамес.

– Быстро ты вернулся, – сказал Арье-Лейб, но Бейниш в ответ удивленно раскрыл глаза.

– Вовсе нет. Погляди, день-то уже клонится к вечеру.

Он указал рукой в сторону городка. Закат догорал над Курувом, длинные тени башен костела фиолетовыми  полосами лежали на земле. В багряном огне садящегося солнца дома, до половины охваченные сумерками, казались необычно живописными.

– Если бы ты только знал, в какой переделке мне сегодня довелось поучаствовать! – продолжил шамес, но Арье-Лейб прервал его.

– Я опаздываю с послеполуденной молитвой. Обожди немного,  потом расскажешь все по порядку.

Когда он закончил молиться, последние, вялые блики солнечного света меркли над горизонтом. Впечатленный величественной картиной угасания дня, Бейниш принялся расписывать свои приключения. Арье-Лейб терпеливо выслушал шамеса и схватился за голову.

– Теперь я понимаю, что произошло, – воскликнул он. – Мы должны немедленно все исправить!

– Что исправить? – удивился шамес.

– Веди меня к пану, – вместо ответа приказал Арье-Лейб. – И как можно быстрее!

Когда они добрались до поместья, тьма уже опустилась на холмы Галиции. Ее не могли разогнать ни пылающие факелы на воротах усадьбы, ни многочисленные канделябры в особняке. Гнев пана успел поутихнуть, и он уже жалел, что назначил любимому сыну столь унизительное наказание. Но шляхетская гордость жгла сильнее, чем жалость, отменить столь торжественно вынесенный приговор пан не мог.

 Увидев нежданных гостей, он разозлился.

– Ну что там у тебя, – буркнул он Бейнишу. – Еще одна жалоба?

– Нет, – выступил вперед из сумрака Арье-Лейб, – мне бы хотелось вернуться к рассмотрению предыдущей и уладить дело ко всеобщему благу.

 Рассмотрев второго гостя, пан узнал сына праведника из Любачува и от его слов настроение пошло вверх.

– Если ты такой же мудрец, как ребе Гершон, – сказал он, – всеобщее благо не заставит себя ждать. Говори!

– Вы велели дать вашему сыну пятьдесят розог?

– Да, велел, – мрачно ответил пан.

– Я бы хотел взглянуть на сына и на розги.

– Когда?

– Прямо сейчас, – ответил Арье-Лейб.

Пан покрутил головой, собираясь послать подальше ополоумевшего жидка, потом вспомнил чудесное выздоровление матери и отправил слуг за розгами и за сыном.

– Это и есть розги? – спросил Арье-Лейб, разглядывая гибкие прутья.

– Да, – подтвердил пан.

– А сколько их тут?

Слуга пересчитал прутья и объявил:

– Тридцать четыре.

– Велите принести еще шестнадцать, – попросил Арье-Лейб.

Слуга удивленно поглядел на пана, но тот лишь досадливо кивнул, неси мол.

Принесли розги, а тут привели и паныча. Тот сердился и норовил ударить тащивших его гайдуков,  однако  те крепко держали мальчишку за руки. Он извивался, норовя пнуть ногой своих мучителей, иногда ему это удавалось, и гайдуки молча кривились, пересиливая боль. Верхнее платье с паныча уже содрали, думая, что порка начнется прямо сейчас, оставив одну нательную рубаху. Арье-Лейб сгреб розги в охапку, подошел к панычу и велел:

– Бери.

– Вот еще, – взвизгнул тот. – Ты кто такой, мне указывать?!

– Бери, – рявкнул пан, соображая, что присутствует при какой-то еврейской хитрости. – А вы, – он ткнул пальцем в сторону гайдуков, – руки по швам!

Гайдуки отступили, мальчишка скорчил недовольную рожу, но взял у раввина охапку прутьев.

– Тяжело? – участливо спросил Арье-Лейб.

– А тебе-то что? – огрызнулся паныч.

– Представь, что все эти прутья обломают о твою спину. Если ты будешь продолжать безобразничать, рано или поздно это случится.

– А ты откуда знаешь? – взвизгнул паныч.

– Я знаю, – Арье-Лейб заглянул мальчишке в глаза и тот сразу сник, понурился и побледнел.

– Дай мне обещание, что больше не станешь обижать других людей.

– Да кого я обижал, кого? – с трудом ворочая языком, спросил мальчишка.

– Сегодня ты бросался грязью в достойного человека. А потом швырнул яйцо прямо ему в лоб.

– Но это ведь была шутка!

– Поклянись больше так не шутить.

– Яяяя.. аааа… мммм…., – паныч словно лишился дара речи. Его глаза наполнились ужасом, а побелевшее лицо стало похожим на свежевыстиранную наволочку. Гайдуки и пан застыли, точно окаменевшие.

– Вижу, тебе трудно говорить, – ровным голосом, произнес Арье-Лейб. Он вел себя так, словно вокруг ничего не происходило. – В знак клятвы ты можешь просто кивнуть.

Паныч несколько раз резко опустил и поднял голову. Из его глаз катились слезы, а рот перекосило, словно после апоплексического удара.

– Вот и славно! Сейчас все пройдет и будет, как прежде. Но хочу предупредить, если ты возобновишь свои проказы, язык перестанет повиноваться. Понял?

– По-ня-л, – с трудом, но вполне четко произнес паныч.

– Итак, – провозгласил Арье-Лейб, поворачиваясь к пану, – все видели, что молодой человек получил пятьдесят розог. Это значит, что приговор уважаемого пана дословно и точно выполнен и дело можно считать закрытым.

От изумления у пана слегка отвисла челюсть. В комнате воцарилась абсолютная тишина, которую нарушил стук прутьев, падающих из рук изумленного паныча.

– А сейчас, – нарушил тишину Арье-Лейб, – можно перейти к настоящему делу. Но обсудить его я бы хотел с глазу на глаз.

Пан взмахнул рукой, сделав знак всем удалиться, и спустя минуту в комнате стало пусто.

– Мы ищем для нашей общины место, где поселиться, – без обиняков заявил Арье-Лейб. – Пока речь идет о трех-четырех десятках человек, но с помощью Всевышнего, нас станет больше. Мне понравился Курув, и я прошу у вас разрешения и покровительства.

– Конечно, конечно! – воскликнул пан. – Я буду рад, если со мной рядом поселятся столь умные люди. Основатель нашего рода, славный рыцарь, на гербе которого был изображен петух, давший название городу, славился своей проницательностью. Подобно тому, как петух еще до начала восхода чует приближение зари и возвещает о ней, мой предок умел различить самое начало события. Эту способность, – тут пан горделиво выпрямился, – он передал своим потомкам. Я вижу, я чувствую, сколь великую пользу ваша община может принести Куруву, и поэтому приглашаю вас поселиться именно тут.

Арье-Лейб и Бейниш медленно шли из панского дома на постоялый двор. Торопиться не хотелось, день у обоих выдался длинный и непростой, а прохладный ночной воздух, тишина и звездное небо успокаивали. Остро пахло молодой травой и свежими листьями кленов, в звездном небе высоко висел молочно-белый серп луны.

– Не знаю, что подвинуло пана основателя дать городу такое имя, – негромко произнес Арье-Лейб, – но на святом языке Курув означает – близкий.

– Близкий к чему? – спросил шамес.

– Вот здесь, – Арье-Лейб широким жестом обвел смирно спящую округу, – призрачный мир, в котором обитают бесы и демоны, и наш вещественный мир сходятся наиболее близко. На земле есть не так много мест, в которых демонам проще всего проникать из одного мира в другой. Поэтому они стерегут свои ворота, прячут их от евреев. Ведь если в Куруве окажутся синагоги, начнутся молитвы и учение Торы, то духовный свет будет застить нечистым глаза, мешать беспрепятственно бегать туда и обратно.

– А-а-а, так вот почему с Небес направляли нас в Курув, – вскричал Бейниш, – а другая сторона пыталась помешать!

– Именно так, – подтвердил Арье-Лейб. – Нет места сомнениям, поселяемся здесь.

Поднять людей с насиженного места и перетащить на новое совсем непросто. Кое-кто отступил от данного обещания, испугавшись трудностей переезда, вместо них пришли другие люди. К осенним праздникам в Куруве открылась синагога, в которой молились два десятка мужчин. В городе появились новые лавки, заработали новые портные, новые сапожники, бондари, плотники. Воевода пришел было к пану жаловаться на конкурентов, еврейские ремесленники работали чище и быстрее местных, но пан вместо поддержки, отчитал воеводу.

– Передай, сам знаешь кому, – строго наказал он, – чтобы руки попридержали. Евреи находятся под моим покровительством.

 Прошел год. Осела пыль переезда, утряслись подозрения старожилов, быстро выяснивших, что от новых соседей есть польза, причем немалая. Арье-Лейб, превратившийся в ребе, раввина Курува, стал советчиком пана в сложных и замысловатых вопросах бытия. Только шамес нет-нет да тосковал по Любачуву, ведь вся его жизнь прошла там, рядом с праведником ребе Гершоном-Шаулем.

– На что ты жалуешься? – иногда спрашивал сам себя Бейниш. – Ты уже не просто служка, шамес, а правая рука ребе из Курува, доверенный помощник. Счастье тебе выпало, редкая удача. Сначала помогать отцу-праведнику, а потом стать поддержкой его сыну, цадику. И жена довольна, ей в Куруве нравится. Чего еще надо?

– Эх, Бейниш, Бейниш, – отвечал он сам себе. – Помнишь, чему учил тебя покойный отец перед тем, как повести под свадебный балдахин? Один Бог, один ребе, одна жена. Разве можно это забыть? Арье-Лейб, конечно, замечательный человек, восходящая звезда. Скоро, совсем скоро, в Курув будет приезжать со всей Польши за благословениями. Но я …. что я могу поделать, если мое сердце осталось в Любачуве, с ребе Гершоном…

На следующий день после второго Песаха, когда хазан принялся читать таханун, зная, что ребе Арье-Лейб придерживается мнения Рамо, раввин вдруг остановил чтение и велел пропустить покаянную молитву.

– Ни в коем случае не надо менять обычаи, которых придерживается мой святой отец, – пояснил он.

Если бы раввин вытащил из-под талеса шашку и принялся ей размахивать, будто, не про нас сказано, какой-нибудь необрезанный казак, это произвело бы меньшее впечатление. Ведь именно из-за спора о произнесении тахануна образовалась новая община, и если раввин продолжает придерживаться тех же обычаев, что его отец, для чего было перебираться в Курув?

 Прямо спросить ребе никто не решился, а сам он больше не произнес ни одного слова. Завершив молитву, прихожане разбежались по делам, ведь не зря сказано: в поте лица будешь есть хлеб свой.

 После синагоги раввин, подобно отцу, поспешил домой на завтрак. Бейниш давно для себя заметил, что распорядок дня Арьюша в точности повторяет распорядок его отца. Подобно ребе Гершону, ребе Арье-Лейб не завтракал один, и пока дети не подросли, приглашал за стол Бейниша. Правда, вести ученые беседы на должном уровне бывший шамес не мог, но зато он умел задавать нужные вопросы в правильных местах, и этого пока хватало.

До того, как ребе, завершив трапезу, отправился в плавание по заковыристым вопросам учения, Бейниш решился задать вопрос про таханун.

– Расскажу тебе все по порядку, – ответил раввин, отодвигая тарелку. – В то утро, перед молитвой, я по своему обыкновению пришел к отцу, чтобы сопроводить его в синагогу. Перед дверями в его комнату на меня навалился то ли сон, то ли морок, и чтобы не упасть, я опустился на лавку, привалился к стене и на несколько минут погрузился в сновидение.

В большом зале мой отец, ребе Любачува, восседал на троне, окруженный десятками хасидов. Когда я вошел, хасиды отвернулись от трона и приветствовали меня дружными возгласами: да здравствует наш ребе, да здравствует наш ребе! Отец, оставленный всеми, одиноко сидел на своем месте, с грустью глядя на меня.

На этом сон кончился. Было совершенно понятно: Небеса решили передать мне бразды правления. Но царь живым не уходит с трона, а это значит, что дни отца сочтены, и об этом предупреждают во сне.

Я еще долго сидел на лавке, сотрясаемый дрожью. Прежде всего, чтобы предотвратить воплощение сна, я принял на себя пост до конца дня. Когда сердце немного успокоилось, голова принялась искать выход из положения, и тут, с Божьей помощью, мне пришла мысль.

Да, пока жив, царь не освобождает место наследнику. Но если его предполагаемый наследник уже стал царем в другом царстве? В таком случае не для кого освобождать трон, и царь вынужден продолжить правление.

Я решил поссориться с отцом, разойдясь в трактовке одного из законов, и на этом основании уехать из Любачува. Хвала Создателю, заповеди, которыми Он нас освятил, обширны и многочисленны, и возможность оспорить мнение отца открылась тем же утром.

Как только я объявил о своем решении отделиться и создать свою общину, с Небес мне открыли, что приговор изменен, и отец продолжит сидеть на троне в Любачуве.

– Но почему ты отказался прийти к отцу, когда тот позвал тебя вместе позавтракать?– удивился шамес.

– Потому, что я принял на себя поститься до конца дня, – объяснил ребе Арье-Лейб.

И только тогда, задним   числом,  Бейниш сообразил, что имел в виду раввин Гершон-Шауль, краса и гордость Любачува, шепнув ему на ухо:

– Чем я заслужил такого святого сына?

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *