№44(12) Яков Шехтер

                 иллюстрация Александра Канчика

ЧЕЛОВЕК НОВОМЕСЯЧЬЯ

 

глава восьмая романа «Бесы и демоны»

 

Там, где река Курувка делает плавный изгиб, словно готовясь влиться в Вислу, широко и привольно раскинулся искусственный пруд. Из-за большой глубины вода казалась темно-фиолетовой, поэтому пруд походил на огромную чернильницу, поросшую вдоль берегов ивами и камышом. Только на мелководье, где солнечные лучи пробивали воду до самого дна, нежно зеленела молодая тина.

 На берегу, поросшем высокой травой и полевыми цветами, всегда сладко и прохладно пахло, и ветерок разносил свежее дыхание водной глади на многие сажени. Не зря арендатор Берко выстроил свой дом на пригорке, с видом на пруд.

На противоположном берегу белела могила старого пана Крашниц­кого, владельца окрестных земель. Пан с юности питал слабость к шампанскому, с годами перешел на коньяк, и лет десять назад, допившись до чертиков, полез спасаться от них в пруд. На столе в его кабинете обнаружили завещание: хочу лежать здесь, назло всем бесам. Так его и похоронили, недалеко от берега, рядом с плакучей ивой.

 В смерти пана Крашницкого был виноват арендатор Берко. Именно он запрудил Курувку и, отведя рукав, затопил лощину, создав злосчастный пруд. Намерения у Берко были самые лучшие – кому могло прийти в голову, будто вместе с прудом сооружают и могилу старому пану?

 А пруд получился знатный: от берега до берега почти двести саженей, в длину чуть ли не тысяча, а глубина саже­ней двадцать. В глубокую, прохладную воду арендатор выпустил зер­кальных карпов, и они так расплодились, что по осени обозы с ры­бой из поместья Крашницкого стали доходить до самого Люблина. Пан по­лучал от пруда хороший доход, и никто не мог предположить, будто он послужит причиной его преждевременной гибели. Впрочем, знающие люди утверждали, что пан и так бы сгинул от бе­лых чертиков, если не в пруду, так в другом месте.

От пруда всегда веяло прохладой, и Берко, строя дом, так распо­ложил окна, что его продувало насквозь, принося немалое облегче­ние в жаркие дни. Этот дом вызвал немало нареканий, и среди ев­реев и у поляков.

– Не дом, а хоромы, – повторяли злые языки, – пану пристало тут жить, а не арен­датору!

Но Берко не обращал на пересуды ни малейшего внимания. Он двадцать лет прослужил арендатором у старого Крашницкого и уже десять лет управлял имением от имени молодого пана Тадеуша. Берко так привык ко­мандовать и распоряжаться, что иногда ему казалось, будто это его поместье, его угодья, его пруд, его деньги. Окрестные крестьяне за глаза величали его всемогущим арендатором, это прозвище, разумеется, докатилось до его слуха и немало льстило самолюбию.

Он и вправду трясся над панским добром, точно над своим собст­венным. Поместье Крашницких, когда Берко взялся за него тридцать лет назад, было не из больших и вовсе не из богатых. Возможно, именно поэтому оно и попало в руки молодого арендатора. А Берко, за долгие годы неустанного труда и бесконечных выдумок, превра­тил его в золотое дно!

 Чего он только не придумывал! Вокруг дома высадил липы, выкопал и привез большие деревья, и спустя год пустырь покрылся узорчатой, играющей тенью листвы. Никто не мог понять, зачем Берко понадобилась эта блажь, пока он не завел па­секу. Пчелы стали собирать пыльцу с цветущих лип, и через три года мед разливали уже бочонками. И какой: чистый, пахучий, сладкий, аж скулы сводило! Не мед, а чистое золото! Покатились, застучали по шляху колеса телег в Люблин на ярмарку, а обратно потекли в панский карман золотые монеты.

Возвел греблю, на ней соорудил мельницу, сбросил цену за помол и со всей округи потянулись телеги, полные нагретого солнцем зерна. Мельница работала круглосуточно, и серебряный поток муки, не останавливаясь, струился в мешки.

– Не мука, а чистое серебро, – повторял Берко, подсчитывая выручку.

Вдоль Курувки тянулись заливные луга, поросшие светло-зеленой травой. Пологие холмы Галиции прятали их в своих ладонях, и когда выпадало жаркое лето, гречиха и кашка поднимались выше пояса. Берко построил коровник, завез голландских симменталок, начал косить сено на лугах и заготовлять его впрок. Сытые коровы стали доиться, хоть молоко выливай. Пришлось пристроить маслобойню и варить сыр.

 Завел Берко и овец, отгрохал громадную овчарню, и повез на рынок шерсть и парную баранину. Все, к чему бы ни прикоснулись его руки, превращалось в золото.

 И дочка у него получилась чистое золото, не зря Златой на­звали. Красавица и праведница. С раннего детства мечтала выйти замуж за мудреца Торы и стать табуреткой, на которую он ставит ноги во время учения Талмуда. Вы спрашиваете, как рождаются та­кие девушки, откуда им на ум приходят подобные мысли? Даже не спрашивайте, существуют вопросы, на ко­торые нет ответа. Иногда спускаются с Небес высокие души, одни воплощаются в мужское тело и становятся праведниками. А дру­гие оказываются в женском ….

Сам Берко не был большим знатоком учения. Правда после хейдера он провел три года в ешиве, где учителя хвалили его за светлую голову и прекрасную память, но книжная жизнь ему не понравилась. Берко был человеком действий, а в ешиве поступком считался доскональный разбор сложного комментария. Нет, он ничего не имел против мудрецов Торы и даже соглашался поддерживать их деньгами, в разумных, разумеется, пределах, но зять ему был нужен иного склада. С дочкой Берко не спорил, а просто пропускал мимо ушей ее мечты.

Злата расцветала с каждым днем. Сваты Курува чуть ли не дрались между собой за право представить Берко претендентов на ее руку. Еще бы, не каждый день попадается богатая невеста, по-настоящему красивая, и без позы праведная. Ждали, пока ей исполнится шестнадцать лет, ведь отец заранее объявил, что расстанется с дочкой не раньше, чем через четыре года после ее бат-мицвы.

Мать Златы умерла очень рано, успев родить только одного ребенка. На похоронах любимой жены Берко поклялся, что в его жизни больше не будет ни одной женщины. И хоть раввины объясняли, что он поступает неверно, и что еврейский закон не поощряет аскетизм, и для благополучия его и Златы, он обязан жениться, причем как можно скорее, Берко сдержал слово. А чтобы большой дом на пригорке возле пруда дом не пустовал, он пригласил свою многодетную вдовую сестру, и Злата выросла в обществе целой оравы двоюродных братиков и сестричек.

Однажды вечером Берко вышел прогуляться на берег пруда. День выдался душным, и набегавшийся с утра арендатор захотел подышать свежим воздухом. От воды шла про­хлада, ночной ветерок приятно обдувал лицо. Пользуясь тем, что в темноте его никто не видит, Берко расстегнул рубаху и подставил ветерку вспотевшую грудь.

По наружности арендатор был рослым мужчиной, плотное, полное лицо, обросшее начинавшей седеть бородой часто носило высокомерное выражение. Одевался он дорого и ходил враскачку, слегка выворачивая ноги, как ходят решительные, деятельные люди.

Прогулка доставляла ему необычайное удовольствие, и, сам того не заметив, он обогнул пруд и оказался возле могилы старого пана. Не иначе, как черт его туда заманил.

 На могиле сидел теленок, луна сверкала и переливалась в его глазах. Теленок жалобно мычал, пытаясь подняться, его ноги дрожали и подкашивались.

– Зачем ты сбежал из коровника, голубчик? – укоризненно произнес рачительный Берко, поднимая теленка. – Пойдем, дружок, я верну тебя в ясли.

Не успел он и трех шагов ступить, как луна зашла тучу, теленок громко замычал и вдруг произнес человеческим голосом.

– Давай дружить, Берко.

Арендатор от изумления замер, как столб, а теленок продолжил.

– Я выполню все твои желания. Только отпусти меня.

Берко изо всех сил ударил его кулаком по голове и швырнул в пруд. Он уже понял, кого взял на руки, и хотел дать деру, но ноги словно приклеились к земле. А теленок, вместо того, чтобы утонуть, спокойно выбрался на берег и сказал Берко.

– За то, что ты с пренебрежением отнеся к моим словам, ждет тебя большое пренебрежение. А за то, что ударил, получишь удар.

 Замычал и скрылся в темноте.

 Берко долго не мог прийти в себя. Очнувшись, он решил никому про теленка не рассказывать.

« Люди решат, что я рехнулся, – думал он. – А с сумасшедшим нельзя ни торговать, ни совершать сделки. Если бы мне рассказали такое про одного из моих компаньонов, я бы срочно свернул все общие дела. Поэтому надо молчать. Никто не должен знать о случившемся, ни сестра, ни дочь. Женщины легкомысленны, промолчат сегодня, проболтаются завтра, а слух не поймаешь, не посадишь в клетку. От дурной молвы нет спасения».

Если раньше Берко пропускал мимо ушей разговоры Златы о праведном женихе, то после случая с теленком стал думать по-другому. Мудрец Торы, понимающий в тайном знании, очень бы приго­дился в хозяйстве для защиты от происков нечистой силы.

Как торговец, Берко хорошо знал, как устроен рынок. Выбирать хороший товар можно лишь на основе своих знаний и собственного опыта. Если полагаться на рекомендации продавцов, обязательно попадешь впросак. Поэтому жениха он решил экзаменовать лично.

Первым делом Берко отправился в Краков и провел две недели в обществе весьма уважаемого раввина. Тряхнув стариной, арендатор уселся за книги, словно много лет назад. Сейчас ему было проще, сейчас у него была совершенно определенная цель. Но вот почему уважаемый раввин решился уделить так много времени арендатору, лучше не спрашивать. Возможно, он благополучно разглядел в нем искреннее желание приблизиться к вере, а возможно, поверил в обещание арендатора приблизить его к желанному благополучию.

В поместье Берко вернулся вооруженный всеми необходимыми инструментами, позвал дочь и за каким-то пустячным разговором внимательно ее рассмотрел. Злате шел шестнадцатый год, и на привередливый вкус она была скорее привлекательной, чем красавицей, но грациозность движений, глубокие синие глаза и уложенные на лбу завитки иссиня-черных волос делали ее неотразимой.

« Вполне можно затевать чехарду со сватами, – решил Берко и тем же вечером написал письмо самому старшему из сватов Курува реб Йослу. И завертелась, закружилось праздничная карусель женихов.

Берко поставил условие: прежде, чем парень будет допущен до встречи со Златой, он должен поговорить с ним. Условие полностью в рамках процесса жениховства, никто не мог предположить, будто под невинной вывеской «поговорить» скрывается многочасовый экзамен.

Увы, ни одному из кандидатов так и не удалось познакомиться со Златой. Все до одного были безжалостно забракованы привередливым Берко.

 Никто ведь не знал, что причиной для его дотошных придирок была не вредность характера, а страх перед нечистой силой. Арендатору требовался настоящий мудрец, который сумеет отыскать, как защитить его и семью. Поэтому вопросы были серьезными.

– Сколько раз закон в Талмуде устанавливается по мнению Реш-Лакиша, а не рабби Йоханана? – спрашивал Берко. И если жених отвечал, что шесть, ему тут же предлагали перечислить эти законы. На этом вопросе заканчивали свое жениховство почти все парни. Тех же, кто мог их перечислить эти законы, Берко валил наземь требованием подробного разбора всех приведенных случаев.

Ребят, которые преодолевали и этот барьер, арендатор спрашивал о 14 законах, установленных совместно школой Шамая и Гилеля. Законы эти давно уже не применяются, и знать их может только подлинный знаток, человек, обладающий феноменальной памятью. Но такие ребята не приходили сватать дочь арендатора, подлинные знатоки хотели жениться на девушке из семьи мудреца Торы.

Сваты, поначалу заискивающие перед богачом, понемногу стали переполняться раздражением, перераставшим в открытый гнев. Дело было даже не в упущенном заработке, а в том, что Берко сделал из них идиотов, людей, не умеющих сладить дело. Один из сватов, человек недалекий и недостойный, в запале решил отомстить заносчивому арендатору.

– Я сделаю так, – пообещал он самому себе, – что эта богатая красотка, эта жеманная праведница, не только не получит мудреца, а вообще не сумеет выйти замуж.

Подлость отличается от доброго поступка тем, что ее куда проще совершить. Осторожно, избегая прямых высказываний, сват сумел пустить слух, будто красавица Злата закрутила роман с молодым Крашницким, и дело будто бы уже дошло до разговоров о крещении и свадьбе в костеле.

Кто-то не верил, а кто-то понимающе хмыкал:

– Ну-ну, не зря Берко давно считает поместье своей собственностью, вот и решил окончательно наложить на него лапу.

Многие возмущались распространению столь оскорбительного и ничем не обоснованного слуха, но чем сильнее они возмущались, тем шире разлеталась весть. Очень быстро во всем Курувском повяте не осталось ушей, в которые не успели бы залить яд клеветы.

И сработало. Предложения от сватов резко пошли на убыль, и вскоре исчезли совсем. И даже если появлялся в Куруве сват из другого города и начинал выяснять, как обстоят дела у первой невесты повята, после многозначительных поднятых бровей и нескольких быстрым шепотом произнесенных фраз, навсегда вычеркивал Злату из своего списка.

 С кем только ни говорил Берко, к кому ни обращался! Ребе Михл посвятил Злате целую проповедь, укоряя тех, кто верит беспочвенным слухам, отравляя жизнь невинной девушке. Прихожане сочувственно покивали, но женихи от этого у Златы не появились.

Речь шла, разумеется, о достойных парнях. На богатое приданое, словно мухи на мед, со всей Польши слетались в Курув авантюристы и шарлатаны. Большая часть из них не удостаивалась даже разговора с Берко; окинув очередного проходимца беглым взглядом, арендатор сразу указывал ему на порог.

Прошли годы. И неважно, что ни о каком крещении речь никогда не шла, и что пан Тадеуш давно женился на графине и переехал жить в Варшаву, пятно осталось пятном, и Злата продолжала ждать и молиться.

– Написано в Писании, – часто повторял теперь Берко, – что евреи жестоковыйный народ. Но я и представить себе не мог, насколько. О-хо-хо, не мог даже представить…

В день своего тридцатилетия Злата свалилась в горячке. Берко не сомневался, что причиной болезни является несчастная судьба его любимой дочери. Десять лет ожидания и молитв кого угодно доведут до болезни.

Доктор Красовицкий произвел всестороннее и доскональнейшее обследование и пришел к примерно такому же заключению.

– Обширное воспаление нервной системы. Когда больная поправится, свозите ее в Крыницу. Пусть подышит горным воздухом, попьет минеральной воды, сменит обстановку. А пока рекомендую постельный режим, легкое питание, обильный сон и главное, всегда открытое окно в комнате.

Разумеется, все указания Красовицкого были выполнены самым тщательным образом, но дни шли за днями, а облегчения не наступало. Кто-то посоветовал Берко пригласить Рамбама, реб Аврума-книжника, знавшего наизусть многотомные труды Маймонида и способного цитировать их с любого места. Рамбамом его прозвали потому, что великий законоучитель был для реб Аврума главным авторитетом во всех областях жизни.

 – Мойше бен Маймон был не только мудрецом и философом, – сказали Берко знающие люди, – но знаменитым врачом. Пусть наш Рамбам поищет в его книгах совета, как вылечить твою дочь.

На следующий день Берко отправился в Курув за реб Аврумом. Уговорить его не составило труда, ведь у арендатора были в руках весомые, желтого цвета средства убеждения. По дороге в поместье Берко расчувствовался и рассказал то, о чем молчал много лет.

Густое, мутное небо висело над дорогой. По небу гулял ветер, разгоняя кучерявые, похожие на барашков, облака. Стояли последние дни лета, или первые дни осени, странная пора, когда листья на деревьях уже начинают желтеть, но днем еще жарко, и только пронзительная утренняя свежесть напоминает, что зима не за горами.

– Черти не существуют, – сухо произнес реб Аврум. – Если Рамбам в них не верил, значит, их нет.

– Как такое может быть? – удивился Берко. – Каждая польская старуха видит чертей по три раза в день.

– Нам часто мерещится то, что мы хотим увидеть.

– Но мне то не примерещилось? – вскричал Берко. – И я вовсе не хотел знаться с чертями!

– Давай наведем порядок, – поморщился Рамбам. – Люди часто называют одни и теми же словами совершенно разные явления, а потом успешно запутываются в собственных определениях. Итак, мы говорим о чертях, бесах и демонах, не так ли?

– Так, именно так!– ответил Берко.

– Черти – это нееврейское слово и нееврейское понятие. Что имели в виду иноверцы, сочиняя сказки про рогатых и хвостатых я не знаю, сие мне неведомо и неинтересно. Согласно нашей традиции, существуют бесы-рухот и демоны-шейдим. Бесы это человеческие души, не находящие упокоения за грехи. Они мечутся по миру, отбывая наказание. Демоны – это духовные сущности, созданные Всевышним для испытания рода людского. Так сказать ангелы со знаком минус, верные слуги Создателя, рьяно исполняющие свою работу. Они во многом похожи на людей, только лишены постоянного физического тела.

– Так то была душа покойного пана Крашницкого? – в изумлении воскликнул Берко.

– Может быть. А может, и нет. Я не знаю. Со всем этим надо как следует разобраться.

– Ну как с этим разобраться, столько лет прошло!

– Время существует только в нашем мире, – ответил Рамбам. – Там, где находятся духовные сущности, твой разговор у могилы произошел только что. Вернее, он длится до сих пор.

– Это демон! – с уверенностью произнес Берко. – Все, что он мне предсказал, сбылось. Обещал большое пренебрежение, и получила его моя девочка и я вместе с ней. Натерпелись позора и пренебрежения со стороны сватов и женихов, больше некуда. А удара я ждал все эти годы и вот, тоже свершилось.

– Может да, а может, и нет, – уклончиво произнес Рамбам. – Сперва надо хорошенько разобраться, а пока не спешить с выводами.

– Разве это называется спешить! Десять лет страданий за спиной, целая жизнь, лучшие годы моей дочери!

– Еще несколько часов ничего не изменят, – ответил Рамбам и отвернулся, дав понять, что не намерен продолжить разговор.

 « Разобраться за несколько часов? – подумал Берко, озирая проплывающие мимо скошенные поля. – Это самоуверенность или понимание своих возможностей? Ну, дай-то Бог, может, наконец, закончится мой и Златы позор. Ах, почему я не обратился к нему раньше?»

– Прежде, чем ты покажешь мне больную, – предупредил Рамбам, когда на взгорке показались хоромы арендатора, – я хочу осмотреть дом и места, где бывает твоя дочь. Насколько мне известно, в последнее время Злата не покидала поместья?

– И в последнее и не в последнее, – грустно произнес Берко. – Она у меня затворница, вообще никуда отсюда не выезжает. Только на праздники в Курув, молиться в синагоге у ребе Михла. А так все время дома и дома. Разве иногда выйдет из своей комнаты, пройдется по поместью, и обратно. Бедная девочка… за что ей Всевышний послал такую беду?

– Беду или благословение, – повторил Рамбам, – тут надо разобраться.

Дом осмотрели быстро, реб Аврум нигде не задерживался и не задавал вопросов. Вопросы начались, когда Берко принялся показывать поместье и приусадебное хозяйство. Тут Рамбам проявил недюжинный интерес и немалые познания, никак не вяжущиеся с репутацией книжного червя.

– Откуда ты все это знаешь? – удивился Берко и реб Аврум объяснил:

– Из книг Маймонида. В них весь мир, устройство небес и тайны земли. И, разумеется, правила ухода за животными и обработки угодий.

Особой гордостью Берко был коровник. Он перестраивал его чуть ли не каждый год; от первого здания, походившего на большой сарай, давно не осталось и следа. Многие жители Курува были бы счастливы променять свои убогие жилища на хоромы, в которых симменталки наслаждались теплом, простором, светом и обильным кормом. Не зря ведь молока они давали в три-четыре раза больше, чем телки в польских деревнях.

– Вот это Гандзя, – Берко нежно погладил морду огромной черно-белой симменталки, занимающей стойло, в которое свободно бы поместились две коровы нормальных размеров. – Просто чудо какое-то! Мы не успеваем ее доить.

Корова приподняла голову и басовито замычала. Ее огромные с поволокой глаза смотрели прямо на Берко. Рамбам протянул руку и прикоснулся к блестящей шерсти между рогами.

– Ого, какая гладкая. Вы что, ее вычесываете?

– Гандзю все любят, – ответил Берко. – Любят и балуют. И она отвечает нам благодарностью. Мне иногда кажется, что эта корова понимает больше, чем обыкновенное домашнее животное. Потому и дали ей имя человеческое.

– Может быть, может быть, – задумчиво произнес Рамбам.

 Осмотр заканчивали перед самым закатом. Бренча колокольчиками, в поместье возвращалось с выгона большое стадо. Пастух Мотл, с длинным кнутом через плечо и надвинутой на самые глаза шапке, шел позади. Лоснящиеся коровы сами знали дорогу к загону, и выступали не спеша, степенно помахивая хвостами.

– Ого, – бросил Рамбам, – да тут у тебя человек новомесячья!

Берко сразу понял, на что намекает реб Аврум. и кивнул, соглашаясь с его словами. Чувство гордости сладко щекотнуло его самолюбие, но он тут же отогнал его в сторону.

Несколько лет назад в поместье забрел странствующий проповедник, магид. Магиды бродили от местечка к местечку и зарабатывали на пропитание, выступая в синагогах. Они были одним из немногих развлечений, умея говорить, и выбирая острые темы, магиды доводили женщин до слез, а мужчин до раскаяния. С тех пор, как арендатор почти перестал появляться в Куруве, обидевшись на подлые слухи о Злате, магиды стали приходить к нему в поместье, и выступать лично для Берко и его семьи. Тот платил щедро, но требовал только одного: никаких рассказов об ужасах предстоящего наказания за грехи.

О, муки ада были главной темой проповедей у большинства магидов, их коньком, любимой лошадкой. Они так умели расписать мучения души, привести столь животрепещущие подробности, что с женской половины синагоги то и дело слышались глухие удары: сраженные красноречием дамы без чувств падали на пол. Но синяки быстро проходили, и те самые дамы, которые в беспамятстве валялись на полу, первыми являлись в синагогу на проповедь следующего магида.

Берко считал, что его дочка получает муки ада авансом уже в земной жизни, и поэтому магидам приходилось расседлывать любимого конька и выводить из стойла более спокойных домашних животных.

Несколько месяцев назад один из магидов рассказывал арендатору и его семье про Виленского Гаона. Много удивительных историй об этом праведнике поведал магид, большинство Берко пропустил мимо ушей, но кое-какие запомнил. В одной из них шла речь о еврее, родившемся в рош-ходеш, новомесячье.

– Если душа приходит в мир, когда в нем не светит луна, – утверждал Гаон, – она всю жизнь страдает от ощущения недостачи. Душа объясняет это собственной неполноценностью и это толкает ее на постоянные поиски. Не понимая, что искать, душа, тем не менее, хочет восполнить недостающее, достигнуть цельности. Поэтому люди, рожденные в новомесячье, маются беспокойством, они все время в движении, в непрестанном поиске непонятно чего.

« Не иначе наш пастух, – решил Берко, – именно такая душа. Неприкаянность заставляет его целыми днями переходить со стадом с места на места. Вся его работа – непрестанное движение – поэтому он ее и выбрал».

 Польщенный собственной прозорливостью, умением сходу понять намек такого мудреца, как реб Аврум, Берко с особенной теплотой поздоровался с пастухом Мотлом. Но тот, по своему обыкновению, буркнул что-то неразборчивое, и пошел за стадом.

 Наконец пришел черед осмотреть больную. Злата полулежала в глубоком кресле, бледная, с опущенными веками. На звук шагов она приоткрыла глаза, и, увидев Рамбама, попыталась сесть.

– Лежи, лежи дочка, – остановил ее реб Аврум. – Мы на минутку.

Он два раза обошел кресло и, не задавая вопросов, направился к выходу. Удивленный Берко последовал за ним. Он был уверен, что Рамбам начнет расспрашивать Злату о самочувствии, пытаться понять течение болезни, чтобы установить ее причину. Вместо всего этого реб Аврум вышел в другую комнату, сел на стул и приглашающим жестом, будто он тут хозяин, указал Берко на соседний стул.

– Написано в святых псалмах, – начал Рамбам негромким голосом, – великие чудеса совершил для нас Господь и мы радуемся.

Он окинул собеседника строгим взглядом меламеда в хейдере, спрашивающего дневной урок с бестолкового ученика, и продолжил.

– Скрытая традиция трактует эту фразу иным образом: мы радуемся, и Господь совершает для нас великие чудеса. То есть, человека пребывающего в радости Всевышний оделяет своей благосклонностью. Рамбам пишет, что пророки древности, когда хотели удостоиться откровения, принимались играть на музыкальных инструментах и петь. Все понятно?

– Ничего не понятно, – эхом отозвался Берко. – При чем тут пророки и музыкальные инструменты?

Реб Аврум досадливо поморщился, словно сетуя на непонятливость арендатора.

– Я предлагаю следующий способ лечения, – произнес он, медленно выговаривая каждое слово, и Берко действительно ощутил себя мальчишкой в хейдере, опять не выучившим урок, а Рамбама строгим меламедом, дающего взбучку шаловливому проказнику.

– Когда больной оправляется от тяжелой болезни принято устраивать благодарственную трапезу, не так ли?

– Так, – с облегчением подтвердил Берко. С трапезой, неважно по какому поводу, он всегда был согласен.

– Давай устроим пиршество в честь выздоровления Златы. Пригласим гостей, музыкантов, сделаем много радости людям. И в заслугу этой радости Всевышний исцелит твою дочь.

Берко согласился в то же мгновение. Что такое благодарственная трапеза? Только деньги, причем не такие уж большие, а он был отдать что угодно на свете, лишь бы его ласточка, его любимая дочь пошла на поправку. Распоряжения он принялся отдавать немедленно, но сама подготовка, разумеется, должна была начаться лишь завтра с утра.

 Внезапно пошел крупный дождь. Он весело застучал по оконным стеклам, забарабанил по крыше. Поднялся ветер, зашумели, застонали липы, зашуршали уже пожелтевшие, но еще крепко сидящие на ветках листья. Никто еще не успел понять, что это осень властно вступает в свои права.

Берко проснулся посреди ночи от нахлынувшей на него радости. Он уже знал, что иногда так бывает, когда без всякого повода, от крика сойки или запаха палой листвы, сердце заходится в порыве беспричинного счастья.

– Наверное, Рамбам прав, – тихонько прошептал Берко улыбающимися губами. – Злата выздоровеет, да, обязательно выздоровеет!

Ветер по-прежнему шумел кронами лип, низко висящие над горизонтом зеленые звезды заглядывали в окно, терпеливо дожидаясь зари.

Берко снова заснул, а когда открыл глаза, комнату наполнял желтый свет. Не понимая, что происходит, он быстро омыл руки, вскочил с постели и подошел к окну. Ночной ветер полностью оголил липы, они стояли, покачивая черными ветками, а все вокруг было застелено золотым ковром листвы. От нее исходил теплый и ласковый свет, подобный неяркому сиянию субботних свечей.

После молитвы и завтрака Рамбам уселся в углу гостиной с книгой в руках, а Берко вместе с помощниками стал готовить ее к приему гостей. Предстояло расставить столы во всю длину большой комнаты, а для этого передвинуть мебель. Когда тащили увесистую конторскую стойку из светлого полированного орешника, дверца распахнулась, и бумаги водопадом заструились на пол. Деревянная шкатулка упала возле ног Рамбама и, раскрывшись от удара, бесстыдно выставила наружу свое содержимое: пожелтевшие от времени документы, напоминавшие застиранное нижнее белье.

Рамбам наклонился, поднял шкатулку и поставил на стол.

–Что это? – спросил он Берко.

– А, ерунда,– махнул рукой арендатор, раздосадованный на то, что тщательно соблюдаемый им порядок в конторке полностью развалился. – От отца досталось. Он тоже был арендатором, тут древние закладные, долговые расписки и прочий тридцатилетней давности хлам. Я их храню как память.

– О, старые бумаги, – уважительно произнес Рамбам. – Я люблю старые бумаги. Можно посмотреть?

– Конечно, смотри, смотри, – буркнул Берко и занялся сбором и сортировкой документов, беспорядочно разлетевшихся по полу.

Трапезу приготовили быстро, хвала Создателю в поместье всего хватало, и на следующий день Берко отправил в Курув подводу, привезти тех евреев, с которыми он еще поддерживал дружеские отношения. Каждого, кто за прошедшие десять лет позволил себе позлословить насчет Златы и молодого Крашницкого, он просто перестал замечать.

Вторая подвода доставила музыкантов. По роскоши закусок, обилию водок, вина, наливок и громкости музыки трапеза напоминала свадьбу. И гуляли ее, как свадьбу, почти до рассвета. Бледная Злата, смущенно улыбаясь, сидела в кресле во главе стола, а гости, которым было объяснено, в чем причина веселья и для чего оно затеяно, не уставали ее поздравлять с полным выздоровлением.

 Трапеза закончилась, разъехались гости, мебель вернули на свои места. Берко упросил Рамбама остаться в поместье еще на несколько дней, поглядеть, как будут разворачиваться события. Но они никак не разворачивались: Злата по-прежнему лежала в своей комнате, то и дело, впадая в забытье, Берко хлопотал по хозяйству, его сестра занималась домом. От большого семейства, когда-то наполнявшего хоромы гомоном и криком, никого не осталось. Племянники и племянницы обзавелись семьями, и благодаря щедрой помощи Берко, перебрались в собственные дома: кто в Курув, кто в Пулавы, а кто и в Люблин.

 Вечером второго дня после завершения трапезы, усталый Берко сидел в гостиной, перебирая в уме дела на завтра. Рамбам, молчавший эти два дня, вдруг произнес, указавшая на лежавшую перед ним потертую бумагу.

– Гляди, что я обнаружил. Долговая расписка от некоего Боруха, портного из Млынки. Судя по всему, твой отец так и не получил свои деньги. А сумма, между прочим, немалая.

– Ну и что, – пожал плечами Берко. – Разве можно теперь установить, кто этот Борух, жив ли он, остались ли у него наследники? Это долговое обязательство сегодня не стоит ни гроша.

– Неоплаченный долг остается неоплаченным долгом, – заметил Рамбам. – Пока ты его не отменишь, Борух или его наследники твои должники.

– Какие еще наследники, – усмехнулся Берко. – А Борух наверняка в будущем мире и ему нет дела до невыплаченного долга.

– Как знать, как знать, – произнес Рамбам. – Но если ты действительно так считаешь, то почему бы тебе не отменить это долговое обязательство?

Берко удивленно взглянул на Рамбама.

– Ну, если предположить, что в этом есть хоть какой-то смысл, я прощаю этот долг.

– Замечательно! – воскликнул Рамбам. – А теперь, в знак подтверждения своих слов, разорви расписку.

– Ну, если ты так говоришь, – усмехнулся Берко, взял со стола расписку и разорвал ее на три части.

– Будет правильно, – добавил Рамбам, – если ты сожжешь эти клочки.

Он указал на дверцу топившейся печи. Берко опять улыбнулся, собрал клочки, подошел к печке и бросил их в поддувало. Пересушенная бумага вспыхнула в одно мгновение, за секунду превратившись в пепел.

– Спокойной ночи, – сказал Рамбам, встал и ушел в отведенную ему комнату, Берко еще долго сидел, соображая, с какого из срочных дел начать следующий день.

Он встал рано, помолился у себя в комнате и вышел в гостиную, где на столе его уже ждал завтрак. Злата стояла, опершись о конторку, и поджидала его.

– Папа, – сказала она слабым, но совершенно нормальным голосом. – Пойдем, погуляем. Я так люблю бродить по опавшей листве.

Не веря своим ушам Берко, задыхаясь от счастья, подал дочери накидку, и они вместе спустились с крыльца. На последней ступеньке Злата пошатнулась, едва не упав, и Берко был вынужден взять ее под руку.

 Он давно перестал прикасаться к дочери. С тех самых пор, когда она из угловатой девочки превратилась в расцветающую юницу. Первое время Берко очень не хватало ее объятий, Злата с разбегу взбиралась на отца, как белка на дерево, крепко обнимала за шею и опускала голову ему на плечо. И не было ничего слаще для отцовского сердца, чем эти маленькие ручки, сжимавшие его шею и тихонькое сопение маленького носика.

 А субботние прогулки вокруг пруда! Злата вкладывала свою мягкую ладошку с тонкими пальчиками в руку Берко, и он рассказывал ей истории из Агады, а потом, когда истории закончились, начал придумывать сам.

Это счастье давно закончилось, ведь с девушкой полагается вести себя по-другому, чем с девочкой, но он потихоньку привык. И вот сейчас, медленно вышагивая по шуршащему золоту, он вспоминал ушедшие годы и снова задыхался от счастья.

– Папа, почему ты плачешь? – спросила Злата. – Все уже хорошо, я выздоровела.

– Это от радости, дочка, – ответил Берко, не утирая слез. – Только от радости.

Они обогнули пруд и двинулись обратно к дому. Стоял осенний галицийский день, еще теплый, но с прохладным ветерком. Солнце светило сквозь промокшие за ночь липы, с гребли на Куруве доносился мерный шум воды. Дикие утки, осторожно озираясь, выплывали на середину пруда. Свежий, сырой воздух, наполненный пряным ароматом опавшей листвы, бодрил лучше любого лекарства.

Завтракали вместе. Злата клевала понемножку, точно птичка, но эта уже была совершенно нормальная еда, ведь еще вчера ее приходилось кормить с ложечки куриным бульоном.

Счастливый и бодрый, Берко с головой окунулся в привычный мир хозяйственных забот. К сожалению, день начался с неприятной новости, умерла Гандзя. Внезапно, без каких либо предварительных симптомов. Вчера еще она доилась, как обычно, с аппетитом ела, а утром ее нашли мертвой в своем стойле. Но даже это не смогло испортить прекрасного настроения Берко. Конечно, он весьма огорчился, узнав о смерти своей любимицы, но главное, самое главное в жизни, было с ним. Тусклое золото листьев, шуршащих под ногами у него и у Златы, освещало весь его день ровным светом и от этого света такое же ровное, уверенное счастье наполняло душу теплом и радостью.

 Вернувшись на обед, Берко застал Рамбама, собирающего вещи.

– Завтра с утра я тебя отвезу в Курув, – пообещал он. – А сейчас, давай пообедаем вместе.

 Омыли руки, сели за стол, стали, не спеша, хлебать наваристый бульон из глубоких мисок.

– Не могут демоны простить выздоровления Златы, – сказал Берко, откладывая в сторону ложку. – Не могут просто так оставить мой дом.

– Почему ты решил, что это демоны? – спросил Рамбам, тоже откладывая ложку.

– Гандзя моя пала. Вчера еще давала три ведра молока, а утром нашли в стойле дохлой.

– Демоны здесь не при чем, – негромко произнес Рамбам.

– А кто же при чем? – вскинулся Берко. – Первый раз у меня корова дохнет без всяких видимых причин!

– Ты прав, причины действительно не видимые. Если хочешь, я могу объяснить, в чем тут дело.

– Еще бы, конечно хочу!

– Вчера ты разорвал и сжег расписку. Знай же, что душа должника не могла найти упокоения, на небесах ее не хотели никуда продвигать, пока долг не будет оплачен. Детей на земле у этой души не осталось, расплатиться с тобой было некому. Тогда она попыталась поговорить с тобой, вселившись в теленка. Не получилось. Поэтому ей пришлось оказаться в теле огромной коровы, чтобы вернуть долг через необычные удои. Правда, сумма долга весьма велика и чтобы полностью расплатиться, душе должника надо было маяться в коровьей туше еще много лет. Уничтожив расписку, ты отменил долг, и душа ушла, в качестве благодарности прихватив с собой болезнь Златы.

– Так вот оно что, – пробормотал Берко, мгновенно поверив каждому слову Рамбама. – Но разве болезнь не демоны на мою девочку напустили?

– Думаю, что нет. Не нужно все на свете объяснять с помощью нечистой силы. Злата заболела от горя и отчаяния, ей давно пора замуж, а ты все тянешь и тянешь с выбором жениха.

– Я тяну? – изумился Берко, прикладывая руки к груди. – Да за последние годы у нас не было ни одного достойного предложения! К кому я только ни обращался в Куруве и в Кракове, даже писал сватам в Люблин, Варшаву, Познань! Никакого толку, словно какой-то демон заговорил мою дочку.

– Зачем искать так далеко, – пожал плечами Рамбам. – Рядом с вами есть вполне достойный жених. Более, чем достойный.

– Рядом со мной, – выпучил глаза арендатор. – Ни в моем поместье, ни на двадцать верст вокруг нет ни одного человека, изучающего Тору. Кто же он, назови имя?!

– А вот это ты должен сообразить сам, – ответил Рамбам и взялся за ложку, давая понять, что тема исчерпана.

На следующий день, возвращаясь из Курува, Берко перебирал поименно всех евреев, обитателей поместья и живших в окрестных деревнях. Ни один, да-да, ни один даже близко не годился его Злате! Ладно, мечту о молодом ученом, будущем раввине, знатоке Торы, он уже давно сначала заснул в дальний ящик памяти, а потом постарался вообще выкинуть из головы. Но Злата не сможет жить с невеждой!

После объяснения Рамбама выходило, что и ему не нужен ученый зять, умеющий бороться с демонами. Он сам придумал всю эту галиматью, и вместо того, чтобы обратиться к сведущим людям, нагородил ерунды.

«Это я, – горько корил себя Берко, – да-да, я, своими придирками, своими дурацкими требованиями разогнал женихов, поссорился со сватами и отобрал счастье у любимой дочери!»

И когда вдалеке замаячила высокая крыша его хором, Берко решил:

– Все, хватит, будь, что будет, но первый же нормальный парень, который захочет жениться на Злате, получит мое согласие!

Войдя в дом, он с порога направился к конторке и тут же написал письмо реб Йослу, самому старому из всех курувских сватов.

– Я снимаю все свои предыдущие требования, и обещаю не экзаменовать кандидата – строчил Берко, нервно разбрызгивая чернила. – Я прошу только об одном, что бы это был порядочный еврейский парень, хоть немного понимающий в учении. Если он сумеет отличить Раши от Тойсфойс, я немедленно соглашусь на брак!»

Письмо он не доверил почте, а отправил со специальным посланцам. Тот вернулся на следующий день и привез ответ. Прочитал его, Берко широко открыл рот и сел на скамью, поглаживая подкосившиеся ноги.

– Уважаемый реб Берко, – значилось в письме. – К сожалению, за последние несколько лет не нашлось ни одного парня, пожелавшего связать судьбу с вашей дочерью. Справедливо это или не справедливо, правильно или неправильно, мы обсуждать не будем. Но я не могу не поставить вас в известность, хотя, вне всяких сомнений, вы и без меня достаточно осведомлены, поскольку обращались и к другим сватам.

 Я напоминаю вам про сие печальное обстоятельство не ради того, чтобы доставить лишнее огорчение. Дело в том, что меня давно одолевает своими просьбами парень, вернее уже тридцатилетний мужчина, которому я, зная ваши требования, отказывал с порога. Но поскольку вы сообщаете, что требования отменились, я хочу его представить. Он вполне достойный человек, и вы с ним хорошо знакомы. Зовут его Мотлом, он уже много лет работает пастухом в поместье.

Я понимаю, что вам трудно даже подумать о таком зяте. Но вспомните рабби Акиву! Вы можете поселить Мотла в своем доме, нанять для него хорошего учителя и через год-полтора он вполне сумеет поддерживать разговор за субботними трапезами. Не хотел бы вас ввергать в панику и беспокойство, но боюсь, что Мотл – последний шанс вашей дочери создать семью.

«Что же это такое? – думал Берко, поглаживая грудь, в попытке успокоить трепещущее сердце. – Чем я заслужил такое унижение? Где провинился, кого обидел? В самом страшном сне не могло привидеться выдать Злату за пастуха, дикого, неграмотного человека. То-то порадуются курувские лихоимцы, то-то почешут злые языки!»

Берко понадобилось около часа, чтобы прийти в себя. Облегчение наступило лишь после того, как он порвал письмо на мелкие клочки, сжег, а пепел выпустил в форточку.

Но чем бы он не занимался в тот день, о чем бы ни думал, письмо реб Йосла не шло у него из головы. Особенно последняя фраза. Возвращаясь мыслями в прошлое, вспоминая и оценивая множество происшедших с ним и со Златой событий, Берко все яснее и мучительней осознавал, что старый сват прав. И что он, Берко, сам загнал в позорную ловушку любимую дочь и себя вместе с ней.

На счастье нужно жениться, а с бедой достаточно переспать. Утром следующего дня предложение реб Йосла уже не вызывало у Берко трепет отторжения, а после обеда он стал размышлять, как построить разговор со Златой.

Как раз в это время прибыла телега из Курува с полушубками, шапками и рукавицами. Раз в пять-шесть лет Берко менял всем работникам поместья верхнюю одежду, ведь зимы бывали злыми, а от больного толку куда меньше, чем от здорового.

– Привет от ребе Аврума, – сказал возчик, сгрузив товар. – И поздравления с приближающимся новомесячьем.

– Это все, что он велел передать? – с деланным безразличием поинтересовался Берко.

– Вроде все, – возчик потер затылок и на секунду призадумался. – Да, точно все.

– Ну, Рамбам, – возмущенно повторял Берко, запершись в своем кабинете. – Что за человек, этот Рамбам! Ломай из-за него голову! Слова по-простому не скажет, сплошные намеки да иносказания. Новомесячье было три дня назад! Ладно, если бы он поздравлял с прошедшим, но почему с наступающим? Что он хотел этим сказать, на что намекнуть? Поди, разберись!

 Берко нервно вышагивал по комнате, то проводя кончиками пальцев по гладкой поверхности конторки, то прижимаясь лбом к оконному стеклу. А ведь совсем недавно он гордился, что сумел сразу понять намек Рамбама! Да-да, мгновенно увязал его со словами магида, изречением Виленского Гаона. О тех, кто рождается в отсутствие луны….ой-ей-ей!

Берко закрутился по комнате, словно ошпаренный. Разгадка лежала прямо на поверхности, послание Рамбама было написано огромными буквами освящения Луны! Реб Аврум явно и четко указывал на Мотла, которого назвал человеком новомесячья. И поздравлял, то есть передавал свое одобрение его браку со Златой. Откуда ему это известно? А откуда ему известно все остальное?

Отбросив в сторону сомнения, Берко поспешил к дочери. Злата выслушала его и покрылась смертельной бледностью.

– Папа, неужели я так много лет молилась ради мужа-пастуха?

– Ты сделаешь из него второго рабби Акиву! – воскликнул Берко. – Уверен, Рамбам намекает именно на это.

– А если нет? – спросила Злата и залилась горючими слезами.

– Доченька, я не настаиваю, – негромко произнес Берко. – Только тебе решать.

Злата плакала всю ночь, плакала и молилась. Утром, побледневшая и осунувшаяся, она вышла к завтраку и сказала отцу всего три слова:

– Папа, я согласна.

Берко позвал Мотла на следующий день. Завел в свой кабинет и постарался завести откровенную беседу на понятные им обоим темы. Начали о хозяйстве. Пастух держался просто, но с достоинством. На вопросы отвечал односложно, словно экономя каждое слово, каждый звук. Берко впервые видел его так близко и впервые разговаривал, до сих пор всех их общение сводилось к указаниям, которые арендатор давал пастуху.

Выяснилось, что у Мотла симпатичные черты лица, приятный тембр голоса и живые, выразительные глаза.

«Да он совсем не пропащий, – думал Берко. – И действительно, может чему-то научиться».

– А почему ты хочешь жениться на моей дочери? – прямо спросил арендатор, когда все хозяйственные темы подошли к концу. Мотл посмотрел ему прямо в глаза и спокойно ответил:

– Потому, что я люблю Злату. Люблю уже много лет.

– Но еврейский брак не строится на чувствах, – возразил Берко. – Наш дом стоит на Торе и заповедях.

– Об этом не беспокойтесь, – коротко ответил Мотл.

– Ты не против немного поучиться после свадьбы? – спросил Берко. – Тебе уже будет не зачем ходить целый день за коровами. Я приглашу хорошего меламеда и вы…

– Нет нужды. Справимся сами. Давайте мне задания и проверяйте выученное.

– Хорошо, – согласился Берко.

Свадьбу назначили после Пейсаха и так вышло, что из всех возможных дат наиболее удобной оказалось первое ияра, новомесячье. Берко усмотрел в этом еще одно подтверждение слов Рамбама и совсем успокоился. А Злата… та молилась и постилась, почти не выходя из своей комнаты. Берко пытался ее увещать, мол, нельзя к свадьбе выплакать все глаза, невесте положено выглядеть счастливой, а не бледной и осунувшейся, но та не слушала отца.

 – Если Всевышний уготовил мне такое испытание, – отвечала Злата, – оно связано с особенностями моей души и к внешности не имеет отношения. Радоваться счастливой невесте просто. Мотл говорит, что давно любит меня, вот пусть радуется бледной и осунувшейся.

 Справляли скромно. Невелика честь отдавать дочь за неграмотного пастуха. Чем меньше людей будут чесать языки, важно поясняя – я это видел своими глазами – тем спокойнее. Когда Берко сел подсчитывать, кого бы он хотел видеть на торжестве, выяснилось, что речь идет о двух десятках человек. Близкие родственники и редкие друзья, не запятнавшие уст злословием.

Хупу ставил ребе Михл. С началом церемонии тянули дольше обычного, Злата никак не могла выйти из своей комнаты. Когда встревоженный Берко все-таки решился нарушить ее уединение, он обнаружил дочь, залитую слезами.

– Не расстраивайся доченька, – тяжело вздыхая, произнес Берко. – Все обязательно наладится, вот увидишь.

– Только одно прошу я у Бога, – сдавленным голосом ответила Злата. – Если мне не выпало стать женой мудреца, пусть хотя бы мои сыновья удостоятся учиться в ешивах и пойти дорогой Торы.

– Быть по сему! – вскричал Берко. – А сейчас идем, все уже заждались.

Ребе Михл провел церемонию быстро и уверенно, а Берко, стоя рядом с женихом и невестой под балдахином, даже не успел сообразить, что большая часть его жизни навсегда отодвигается в прошлое, и с этого момента все события он будет классифицировать, как случившиеся до свадьбы Златы, или после.

Количество блюд на роскошно сервированном столе существенно превосходило количество гостей. Но молодые почти не прикасались к еде, фаршированная рыба под сладким хреном в тарелке Мотл осталась нетронутой, а Злата не прикоснулась к вазочке с Фаниными тейгелах.

Ребе Михл окинул взглядом Мотла и Злату и приказал съесть по тарелке бульона.

– Предсвадебный пост закончился, – объяснил он. – Сейчас вы словно первосвященник в Иерусалимском Храме после завершения Судного дня. Все грехи прощены, начинается новая жизнь. И очень хорошо, что она начинается в новомесячье.

– Почему? – не удержался от вопроса Берко. Он прекрасно знал, что раввин обязан произнести на свадебном пиру небольшую проповедь, дабы освятить застолье словами Торы, и незачем спрашивать, ответ последует сейчас сам собой, но не смог, не сумел сдержать любопытства и вопрос вылетел изо рта помимо его воли.

– В нашем календаре, – начал ребе Михл, – есть дни, когда святость проявляется открыто. Это субботы и праздники. Есть будни, когда святости нет вообще, дни заполненные работой и многочисленными хлопотами. И есть новомесячья. С одной стороны это обыкновенные трудовые дни, но с другой, мы читаем в них те же молитвы, что в праздники и устраиваем торжественные трапезы, как в субботы. Тут то и кроется тайна новомесячья, святость присутствует в нем, но в скрытом виде. Эти дни учат нас скромности, подобно им человеку не пристало выпячивать напоказ свои достоинства.

Слова раввина оставили Берко в некотором недоумении. Спору нет, сказано красиво, но он ожидал разгадки или какого-нибудь объяснения загадочных намеков Рамбама, однако ребе Михл повернул тему другой стороной.

Мотл не захотел поселиться в хоромах арендатора, а попросил отвести им флигелек на краю дома. Когда-то в нем жила сестра Берко, но незадолго до свадьбы племянницы она переехала к старшей дочери и в трех комнатках и кухне сложили пасхальную посуду. Комнатки освободили, побелили стены и потолки, покрасили полы, расставили мебель, Мотл привез на телеге сундук со своими нехитрыми пожитками и после завершения свадебного пиршества молодые удалились в свой флигелек.

 Берко не спал всю ночь, его одолевали тяжелые мысли. Как сложатся отношения Златы с мужем, найдут ли они общий язык? Эх, какой еще общий язык, о чем может говорить его умная, начитанная дочка с неграмотным пастухом?

Все намеки и обещания Рамбама поглотил ночной мрак, и Берко уже сомневался в правильности своего решения. Утром он все не решался взглянуть в сторону флигеля, и сел пить несладкий чай перед молитвой спиной к окну.

Вдруг отворилась дверь и на пороге возникла Злата с Мотлом. Берко не поверил своим глазам, куда подевалась его несчастная, заплаканная дочь? Злата сияла, словно солнце на восходе, ее глаза лучились, а с губ не сходила улыбка счастья. Мотл, по-своему обыкновению, был сдержан и молчалив.

 – Папа, мой муж хочет выпить чаю перед молитвой. Ты не против, если мы к тебе присоединимся?

Если и был в то утро на всей огромной земле счастливый еврей, его звали Берко.

Прошли три недели. Злата расцвела, как расцветает по весне серебристый ландыш, робкий цветок, источающий тонкий, нежный аромат. Берко наблюдал издали за молодой парой, не вмешиваясь, не задавая вопросов. Он был безмерно рад за дочь, но, положа руку на сердце, в его радости скрывалась горькая нотка разочарования.

«Неужели Злате, на самом деле, был просто нужен мужчина? Неважно какой, умный или глупый, знаток Торы или невежда, но мужчина. Как же просто решаются все сложные проблемы! Или они только кажутся сложными, пока не копнуть чуть глубже…»

О договоре учиться он решил напомнить Мотлу через месяц, когда схлынет первый вал чувственности. Тем временем весна полностью овладела Галицией, поднялась трава, зеленые долины и склоны холмов запестрели яркими пятнами полевых цветов, напоминая платки цыганок.

Первого сивана Берко рано утром подошел к двери флигеля и решительно постучал в дверь.

– Ой, папа, – удивилась Злата. – Что-нибудь случилось?

– Нет-нет, дочка, я пришел напомнить твоему мужу, что пришла пора начать учебу. Через несколько дней Швуес, праздник дарования Торы и сейчас самое время…

– Но Мотла нет дома, – перебила отца Злата. – И он вернется только к вечеру.

– К вечеру? А куда же он ушел?

– Как это куда? На поле вместе со стадом. Разве тебе не передали, он уже несколько дней как вернулся к работе?

 Берко обомлел. Его зять, вместо того, чтобы сидеть над книгами или помогать управляться хозяйством, пасет коров? Какой стыд, какое унижение!!!

Злата увидела выражение лица Берко, улыбнулась и попросила:

– Папа, зайди в дом. Я хочу тебе кое-что показать.

–Что ты уже можешь мне показать, – с трудом перевел дыхание арендатор. – Я даже не знаю…

– Папа, – опять перебила его Злата.– Не на улице, зайди, пожалуйста, в дом.

Тяжело ступая, Берко взошел на крыльцо. Каждый шаг давался ему с трудом. От мысли, что говорят о всемогущем арендаторе крестьяне, узнав, что его зять разгуливает с кнутом по пастбищу, сердце начало колотиться, как безумное.

– Посмотри, – Злата подвела отца к книжному шкафу, отперла крохотным ключиком замок и отворила створки. – Посмотри, посмотри.

На полках теснились диковинные книги, о которых Берко доводилось только слышать. Раввинские респонсы, книге по каббале, редкие манускрипты по тайному знанию, переплетенные в толстую кожу, сложные трактаты по хасидизму, тома дискуссий по вопросам выведения закона.

– Откуда это? – удивился Берко. – Неужели ты купила без меня и успела прочитать?

– Нет, конечно, нет, – воскликнула Злата. – Куда мне!

– Еще бы, – согласился Берко, – все-таки я немножко разбираюсь в Учении. Такая библиотека по зубам человеку, много лет просидевшему в ешиве или большому раввину.

– Это книги Мотла, – негромко произнесла Злата.

– Мотла? – вскричал изумленный Берко.

–Да, это библиотека моего мужа. Он тщательно скрывает от всех свои знания, и с меня в день свадьбы взял слова молчать. Лишь тебе разрешил показать этот шкаф, зная, что ты будешь беспокоиться.

– Владыка мира, но что такому мудрецу делать на пастбище?

– Там никто не мешает учиться. Мотл скрытый цадик, папа. Бог услышал молитвы и послал больше, чем я просила или смела мечтать.

 Берко стоял, с изумлением переводя глаза с книжного шкафа на дочь и обратно. Только сейчас он начал понимать скрытый смысл проповеди ребе Михл, и то, что имел в виду Рамбам, рассказывая о человеке новомесячья.

 

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *