Валерий СЕРДЮЧЕНКО

    
    
    Автор сего не большой знаток электронной премудрости, но вот неожиданность: с некоторых пор компьютерный модем начал автоматически соединять меня с сайтом "Сетевого Дюка". Знакомый программист объяснил, что такое бывает, если постоянно обращаться к одной и той же веб-странице. Что ж, если так, я не против. «Сетевой Дюк» - одно из наиболее симпатичных мест в литературном Интернете. Бродя по этому углекислому пространству, начитаешься и наслушаешься такого!.. Воистину, Сеть оказалась орудием мести всемирного графоманства "бумажному" Парнасу. Не умея выразить себя в толстовско-тургеневском слове, закомплексованные литературные башибузуки с утра до вечера поливают Вселенную матом. "Мое влагалище"; "Бл...дь"; "Не вынимая изо рта" - вот (прошу прощения у дам) об-разцы их альтернативной продукции.
    И вот на фоне нищего матерящегося пролетарского Интернета "Сетевой Дюк" выглядит интеллигентным собранием любителей изящной словесности. Они объединены ностальгической памятью о городе, который большинство из них покинули навсегда. Автор сего возражал в свое время Давиду Шехтеру, заявившему, что с отъездом одесских евреев Одесса перестала быть таковой. Но вот предельно демократичная конкурсная атмосфера "Сетевого Дюка", где каждый может заявить свою визию Одессы: российскую, украинскую, какую угодно - и что же? За вычетом нескольких исключений, которые лишь подтверждают правило, "украинская" и "русская" Одесса никак не проявляет себя. Она, так сказать, не демонстрирует никакой воли к литературному самовыражению. Получается, что миф об этих южнорусских Афинах создавал именно еврейский гений.
    И продолжает создавать. В абсолютном большинстве конкурсных произведений "Сетевого Дюка" воспроизводится атмосфера и эстетика еврейской Одессы. До недавнего времени эта Одесса жестко цензурировалась, камуфлировалась, скрывалась под русскими именами и могла выразить себя только в облике какого-нибудь фольклорного Паниковского из "Золотого теленка". Громадный пласт одесской действительности был как бы скрыт для постороннего глаза. Еврейская Одесса существовала, роднилась семьями, картавила целыми научно-исследовательскими институтами и инженерными коллективами, но в официальной русско-советской культуре для нее не было места. И вот - и именно благодаря "Дюку" - внешнему миру впервые открывается настоящая атлантида биографий, характеров, судеб, связанных единым жизненным бременем, имя которому - "быть евреем".
    С одной стороны, герои Ефима Ярошевского, Якова Шехтера, Анатолия Гланца ничем не отличаются от разночинного южнорусского "множества". Они проживают жизнь в общечеловеческих хлопотах, крутят романы, ссорятся, мирятся, плодят потомство и не дураки выпить. С другой - они искушаемы некоторой общей духовной заботой, вечнозеленым "кто мы, евреи?"
    Вся духовно-психологическая аура "Сетевого Дюка" аранжирована этим проклятым вопросом, он постоянно возникает в речах персонажей, определяет их поведение и поступки. Они переживают свое еврейство с ревностью и любовью, воодушевляясь, колеблясь, снова воодушевляясь и беспрерывно взыскуя единственной и окончательной еврейской правды.
    "Литература есть форма общественного самосозна-ния" - любил повторять опальный ныне Белинский. Так вот, автор сего возьмет на себя смелость утверждать, что на страницах "Сетевого Дюка" происходит запоздалое самопознание уникальной жизненной культуры, которую нужно было покинуть, раствориться в этнических новообразованиях Нового Света, чтобы почувствовать, какою она была сложной, богатой и насыщенной. Не все в "Сетевом Дюке" отвечает представлениям о высокой литературе. Здесь рядом с блистательными новеллами "Синерукого Джамбля" или отстраненной поэзией Галины Маркеловой натыкаешься на какого-нибудь самодеятельного хохмача "Мирчо Помидорова". Но все это проникнуто такой пронзительной любовью к един-ственному, неповторимому, проклятому, святому и грешному одесскому прошлому, что прощаешь авторам и провалы вкуса, и отсутствие профессионального стилевого шлифа. Они талантливы уже тем, что хранят в памяти забытое их сверстниками-эмигрантами. Они буквально в пальцах перетирают эти воспоминания, и, возможно, по ним будет когда-нибудь написана летопись Одессы 60-90-х годов прошлого столе-тия.
    "Что имеем - не храним, потерявши - плачем."
    Но что нового появилось в конкурсной корзине "Сетевого Дюка" за отчетный период? Почти ничего. Во всяком случае, ничего такого, что можно было бы назвать сенсацией и открытием. Се-едина лета. Жара мало способствует взрывам творческой энергии. Ее критическая масса, пожалуй, уже выплеснута. Организаторам конкурса остается упорядочивать и уточнять номинационные списки, а читателям и членам жюри - перечитывать уже поступившее.
    Я бы рекомендовал все-таки сетевому экс-одесситу поразительного "Коллекционера" Александра Бирнштейна. Автор - явный литературный дебютант - появился в "Дюке" впервые и, судя по сетевым гостевым, особой заинтересованности не вызвал. Но в этих гостевых толкутся, как правило, самолюбивые литературные маль-чишки, "Коллекционер" же - взрослое чтение. История тайного одесского скупого рыцаря и одновременно нумизмата мирового уровня поражает воображение. Герой вот-вот усядется в ладью Харона, но ни о чем не жалеет и изумляет уверенностью в том, что прожил полноценную, исполненную шекспировских страстей и смыслов жизнь.
    А в качестве развлечения рекомендовал бы "Salve, Perri" Сергея Лопатина. Безвестный литературный мань-як ухитрился обойти хилый конкурсный фильтр и засандалить в номинацию "Большая проза" увесистое изделие о сексуальном постижении этой самой Perri. Это что-то неподражаемое! Я дважды засыпал у монитора, перекачивая этот многомегабайтный кирпич в свой компьютер, но зато имею в личном распоряжении классическое, патентованное пособие по графомании. Какие все-таки сексуальные тараканы таятся на окраинах сознания некоторых из нас! Нормальное человеческое большинство об этих тараканах вообще не подозревает, но графоман на то и графоман, чтобы делиться подобными и всякими другими кишечно-сексуальными откровениями на 96 (!) страницах электронного набора, нагоняя на оторопевшего читателя изумление и мглу.
    Salve!
    
     «Новое русское слово», 24 июля, 2001 г.